Дмитрий Старицкий 
Еврейское счастье военлета Фрейдсона

http://samlib.ru/s/starickij_d/fred.shtmlСамиздат; 2018
Аннотация

Попаданец в Великую отечественную войну, вселенец в хроноаборигена. Без командирской башенки, перепева Высоцкого и унасекомливания Хруща промежуточным патроном.

Дмитрий Старицкий
ЕВРЕЙСКОЕ СЧАСТЬЕ ВОЕНЛЕТА ФРЕЙДСОНА

Посвящается:
Полковнику Борисову Дмитрию Сергеевичу (1908–1977) саперу-штурмовику, начавшему войну с первого ее дня комбатом на Ханко и закончившем ее начальником штаба 12-й Мелитопольской отдельной Краснознаменной орденов Суворова, Кутузова и Красной звезды штурмовой инженерно-саперной бригады РВГК в Будапеште 1945 г. Кавалеру ордена Ленина, двух орденов Красного Знамени, двух орденов Отечественной войны 1 степени, двух орденов Красной звезды, медалей ''За боевые заслуги'', ''За оборону Москвы'', ''За взятие Будапешта'' и креста Храбрых на поле боя (Польша).
Рядовой Борисовой (урожденной Рогожиной) Валентине Васильевне (1925–1994) начавшей войну 16-летней девчушкой приписав себе год добровольцем по комсомольскому набору в 1942 году в Сталинграде зенитчицей. Затем после ранения воевала снайпером в штурмовой группе и санинструктором в 12-й ОШИСБр РВГК, закончив войну в Будапеште 1945 г. Кавалеру ордена Отечественной войны 2 ст. и медалей ''За отвагу'', ''За оборону Сталинграда'', 'За взятие Будапешта''.
Их совместный боевой путь: штурм Мелитополя, форсирование Сиваша, строительство моста через Сиваш, штурм Джанкоя, штурм Сапун-горы и Севастополя, форсирование Днепра, Яссы, Болгария, Югославия, Венгрия, Польша.
Победителям, подарившим мне жизнь. В прямом смысле этого слова. В 1954 г.
И всему их поколению.
Это книга не о них, но она мой памятный долг им.

1.

Палата, в которую меня привели, ничем кроме высоты потолка не поражала. Палата как палата. Побелена. Масляной краской окрашена в веселенький персиковый цвет. Две лампочки под жестяными абажурами плоским конусом. Больничка как больничка. На шесть железных коек два окна и один стол с двумя гнутыми венскими стульями. У кроватей деревянные тумбочки. Вот и вся мебель.
Заняты три койки. Исключительно ампутантами, как успел заметить. Под рыжим одеялом верблюжьей шерсти заметно было, что у одного раненого объема в ногах не хватает. Второй был без руки. Третий без обеих ног под самый корень сидел на заправленной койке и терзал небольшой баян, пытаясь выдавить из него смутно знакомую мелодию.
— Вот ваша койка, — заявила мне сестра-хозяйка и для доходчивости постучала ладошкой по спинке. — Располагайтесь товарищ старший лейтенант. Отдыхайте. Белье я принесу. Курить только в особой курилке на первом этаже. Но вам как костыльнику можно и в туалете здесь на этом этаже. По коридору направо за сестринским постом. Ну, я пошла?
— Спасибо вам, няня, — обронил я, смущаясь.
— Хорошо, хоть бабушкой не назвал, — усмехнулась медичка и вышла из палаты, плотно закрыв за собой дверь.
Ей было далеко за сорок. Для меня совсем бабушка, если о сексе говорить. Никогда мне не нравились чрезмерно расплывшиеся бабы в возрасте. Интересно, а это я откуда знаю?
— Давай знакомиться, — безногий положил баян на койку рядом с собой. — Я Коля Раков. Лейтенант-танкист. Сгорел в танке под Ельцом седьмого декабря. Еле вытащили из люка. А ноги уже тю-тю… сжег вместе с бурками. Ах… какие бурки были. Белые. Генеральские. Как думаешь, что мне теперь делать без ног?
Вот так вот. Ни много ни мало, а судьбу ему напророчь. Хотел огрызнуться, что я ему не цыганка с базара, но решил, что не стоит сразу портить отношения с однопалатниками. Перевел в шутку. Переставил костыли, придвинулся ближе и пожал его крепкую шероховатую ладонь. Рабочую такую. Ну и выдал.
— Главное руки целы, — криво улыбнулся я, припомнив юную санитарку в морге. — Хоть подрочить сможешь без посторонней помощи.
Остальные раненые задорно засмеялись, смутив танкиста.
— Баян у него есть, — махнул рукой ближний ко мне следующий ранбольной, что без ноги на койке у окна, коротко стриженый усатый лет сорока мужик, жизнью по виду уже потрепанный. — Сколотит себе тележку на подшипниках и будет на базаре жалостные песни петь. Бабы у нас сердобольные… подадут. К тому же мужиков ражих богато сейчас повыбивает на войне. Не пропадет танкист — главный струмент у него не сгорел. Будем знакомы — я Иван Данилкин, кавалерист из корпуса Доватора, капитан, комэска был. Мне вот действительно на деревяшке с конями несподручно будет. Вот и думай, как жизнь менять, коли, большая ее половина уже кавалерии отдана?
— Пойдешь ты, Иван Иваныч, на ипподром кассиром. Ставки принимать — вернул ему колкость танкист. — Всё ж при конях будешь…
— А я бы на месте Ивана пошел бы на ветврача учиться. Хорошая профессия. Не без гешефта, — заявил третий сосед, который без руки. — Мне проще. Главное рабочая правая рука осталась, — он победно озвученной рукой потряс над головой. Так, что хоть и на нестроевую определят, но в политорганах останусь до конца войны. Это точно! Я — Коган Александр, старший политрук.
— Скажешь тоже… учиться… Куда учиться, когда мне уже за сорок? — буркнул кавалерист. — Мне впору мемуары писать, как я с Дутовым рубался, Капеля от Волги отгонял, с чехословаками схлестывался и от Пилсудского вместе с Гаем в Восточной Пруссии спасался. Как с басмачами гоняли друг дружку по Каракумам… Сопка наша — сопка ваша. И все сопки из песка — барханы называются. И песок там ветром спрессованный твердый как асфальт.
— Та ладно, — недобро усмехнулся танкист. — Тебе, Коган, все просто. Открыл рот, закрыл рот вот и держишь свое рабочее место в чистоте. Если по гамбургскому счету, то руки тебе вообще не нужны. Главное у тебя язык. А он у тя без костей.
Безрукий политрук на подколку никакого внимания не обратил. Видимо привык уже. Снова пристал ко мне.
— А ты кто у нас будешь такой красивый?
— Сам не знаю, — честно ответил я ему. — Очнулся сегодня в морге. Сказали — помер. Уже обмывали. А кто, что, чего… я даже имени своего не помню. Ничего не знаю. Сказали — лётчик. Попал сюда с контузией и сломанной ногой в конце ноября. А сегодня ночью помер. Так-то вот.
— Во, везунчик. На Новый год помереть — это умудриться надо. А звать-то тебя как? — Раков аж подпрыгнул на скрипнувшей койке. Забавно он подпрыгивал без ног на одной заднице.
— Сказали Ариэль Фрейдсон. Ариэль Львович. А так не помню ничего.
— Еврей? — моментально спросил Коган.
— Наверное, — пожал я плечами. — А что такое еврей?
Ответом мне был общий громкий хохот.
— Точно память потерял, — вытирал пальцами слезы политрук. Чернявый. Носатый. Карие глаза навыкате. Длинная шея с ярко выраженным кадыком. — Я вот еврей. И всегда об этом помню. Даже если забуду — напомнят. Но главное то, что я советский еврей. Советский человек.
— Вот вам братья-близнецы. Только разные отцы и матери тоже, но до чего похожи, — укатывался танкист.
— Ты что думаешь, что евреев блондинистых не бывает? — явно обиделся политрук.
Блондин это про меня. Я себя сегодня в зеркале видел. Блондин я чуть рыжеватый с серыми глазами. Больше на мещерского татарина из Касимова похож. Коган в обратку брюнет жгучий.
Тут сестра-хозяйка, стукнув дверью, внесла мне подушку, вафельное полотенце и постельное белье, зубной порошок в квадратной жестяной банке. Мятный. Зубную щетку, монументальную такую деревянную с натуральной щетиной. Обмылок духовитого мыла. Кажись, земляничного. По крайней мере — по запаху — похоже, но запах какой-то химический. Положила это на свободную тумбочку у окна. Уперла руки в боки. И выдала.
— Вы мне, архаровцы, Арика не обижайте. Он защитник наш — летчик-истребитель московского ПВО. Герой Советского Союза. Посмертно, между прочим. Восемь сбитых фрицев у него. Последнего таранил. Ночью. Сам не скажет, так как не помнит ничего с контузии-то.
— Это ты, брат, как Талалихин что ли? — округлил глаза танкист.
Пожал плечами и повернулся к сестре-хозяйке.
— Няня, так я что? Не в первый раз тут помираю? — натурально удивился я.
А в голове пронеслась мысль про какого-то Дункана МакЛауда. Кто такой? Почему не знаю?
— Нет, в первый, — няня утешительно погладила меня по плечу. — Тебя бабы какие-то вытащили из оврага в Крылатском, куда ты упал с неба. На санках до Рублевского шоссе на себе волокли. Потом на колхозной полуторке к нам доставили. Не ближний свет. Только госпиталь ВВС еще дальше — в Сокольниках. А мы ''Лефортовская главная военная гошпиталь'' еще Петром Великим выстроенная. Для сухопутных войск. Вот в полку тебя и потеряли, посчитали, что ты погиб при таране. Указ о твоем награждении напечатан в ''Красной Звезде'' в последних числах декабря. Так и напечатано было. Посмертно. Что видела, то и говорю. Доктор тогда шутил, что сто лет через свое геройство жить будешь. А ты в новогоднюю ночь возьми и помре. Праздник всем испортил, вредина. Пришли с ночным обходом, а ты уже холодный. Так вот, соколик. Наверное, действительно сто лет жить будешь. Ложись уже, ирой, — улыбнулась она мне по-доброму. — Натерпелся, небось, скакать с того света на этот и обратно.
— Новый год… А какой год настал? — спросил я, усаживаясь на стул.
— Тысяча девятьсот сорок второй новой эры, — откликнулся политрук. — Год двадцати пятилетия Великой Октябрьской революции. Первое января сегодня.
— Здравствуй, опа, Новый год, — мне это ровно ничего не говорило.
Сестра-хозяйка застелила мне койку, и я с удовольствием, пристроив к железной спинке костыли, разлегся. Подмышки от костылей уже горели. Надо будет ваты и бинта выцыганить у медсестер и обмотать деревяшки. Умягчить, так сказать, рабочую поверхность. Завтра у доктора спрошу, сколько мне еще на костылях шкандыбать осталось?
Тут отбой подоспел и непреклонная дежурная медсестра выключила в палате свет.
— Братва, я вот не понял… Здание здесь можно сказать огромное, а медиков мало, — задал я в темноту давно меня мучивший вопрос. — Да и раненых по коридорам ходит не густо.
Со стороны Данилкина потянуло сгоревшим табаком.
Политрук, поднял светомаскировку, стукнул о раму форточкой и прикурил от папиросы кавалериста. Затянулся и ответил.
— Так, тут такое дело, сокол ты наш беспамятный… Первый коммунистический красноармейский госпиталь в котором нас пользуют от тяжких ран полученных в борьбе с германским фашизмом и его прихвостнями находится в эвакуации с октября. Осталась только консервационная команда. Она вот нас и лечит. А основная врачебная деятельность тут пока такая — формировать фронтовые госпитали и экипажи санитарных поездов. Так, что из постоянного штата тут только бабки старые да школьницы, комсомолки-доброволки остались. Даже главный хирург в госпитале и тот без ног.
— Как это без ног? — удивился я. — Как же он тогда оперирует?
— Руками. У него табуретка специальная есть, высокая такая с хитрыми ручками. Хорошо оперирует. Тут в соседней палате парень лежал из пехоты. Ему все ноги шрапнелью посекло по самый… этот. Так доктор ему даже этот… детородный член восстановил. После выписки тот приходил нас проведать. Хвастал, что струмент у него рабочий не хуже чем был.
— И как же зовут такого кудесника? — мне стало интересно.
— Военврач первого ранга профессор Богораз, лауреат Сталинской премии первой степени. Я про него, про Николая Алексеевича, даже статью хотел в ''Красную звезду'' написать. Не разрешил. А зря… хороший был бы материал. Жизнеутверждающий, — сокрушился политрук.
— Скромный он, хоть и еврей, — съязвил танкист. — И не унывает никогда.
Но никто эту тему развивать не стал.
— Ты, летун, если курить хочешь, то двигай сюда, под форточку, — предложил кавалерист. — Дежурная сестра минимум полчаса тут маячить не будет. С пониманием баба.
Пришлось вставать на костыли, влезать в плоский кожаный тапок, который делали под девизом ''Ни шагу назад'' и придвинуться к койке кавалериста у их окна.
Мне протянули картонную пачку папирос.
- ''Пушки'' — прочитал я вслух надпись на пачке при неясном лунном свете.
— Ну, извини… — кашлянул дымом политрук. — ''Делегатских'' тут тебе или ''Дюбека'' не заготовили. Что в госпитальном пайке дали, то и курим. Рядовым бойцам вообще махорную крупку выдают.
Я вынул папиросу. Понюхал. Пахло неплохим табаком. Настоящим.
— Что тормозим? — спросил кавалерист, поднося к моему лицу огонек зажигалки.
— Не помню вот: курил я или нет, — я действительно этого не помнил. Но, по крайней мере, табачный дым меня не раздражал.
— Затянись и сразу поймешь, — резонно заметил танкист из своего затемнённого угла.
Прикурил. Затянулся. Нормально пошло. Горло не драло. Вкус у табака был приятный.
''Не то что…'' — пронеслось в голове… А что?… я вспомнить так и не смог.
Хватило папиросы на пять затяжек. Сразу как-то похорошело. Так что вроде я куряка. Точнее тело мое новое к табаку до меня приучено. А точно новое? Точно. Когда в зеркало гляделся сразу понял что отражается не моя морда. Не родная. Симпатичней, чем моя. Таких блондинов девушки любят. Росточку бы повыше… Читал где-то, что после того как в США женщинам дали избирательные права не стало ни одного президента ниже метра восьмидесяти.
— Всё. Покурили. Отбой по палате. Приказываю как старший по воинскому званию, — заявил кавалерист.
Потом приходила дежурная медсестра угощать нас жестяной уткой. Цилиндрической такой эмалированной синим в белую крапочку банкой, к которой приделали носик с раструбом. Политрук как ходячий сам сбегал в сортир, пока нас троих занимали специфическим обслуживанием. Было в этом действе что-то такое неприятное, неудобное, то, что стесняло и унижало мужскую самость. Но пожилая медичка, не включая в палате света, сделал все деловито и довольно быстро. По-матерински я бы сказал, нас обиходила.
Натянул я на нос колючее верблюжье одеяло и подбил итоги своего первого дня жизни. По крайней мере, с момента воскрешения. Обрадовался жутко, что сегодняшний день я прекрасно помню. Во всех деталях. Ну, хоть не инвалид совсем… на голову.
А дело было так… Очнулся я от того, что почувствовал, как кто-то ласково гладит мои вялые гениталии. Стало приятно. Губы растянулись в дурацкую лыбу.
Открыл глаза. Лежу голый на больничной кушетке. Подо мной клеенка детского такого цвета, поросячьего. И меня на этой кушетке девчушка-соплюшка старшего школьного возраста тряпочкой намывает. Вся в глухом халате, накрахмаленном до состояния жести. Из-под белой косынки черные косы торчат вразлет с белыми же атласными бантиками. Халатик небольшая острая грудь оттопыривает. Лет пятнадцати-шестнадцати особь.
Малолетка и мокрощелка — выдал мозговой комментатор.
Обмывает меня эта дева попеременно голой рукой и мягкой тряпкой. Рукой чаще. Тренируется, видать, пока я еще теплый…
Сон голимый.
— Я пока еще не покойник, — возмущенно просипел я сухой гортанью и перепугал своим хрипом девицу да столбняка.
Стоит, глазами лупает, обмахиваясь длинными ресницами чуть ли не со щелчками. А глаза у нее серые, большие, чуть навыкате. Радужка лучистая.
Нос не курносенький, но такой вздернутый слегка.
Губы яркие четкой красивой прорисовки. И ни грамма помады, что характерно.
— Не тормози, милая, — продолжаю я свои речи. Сон же… Во сне все можно. — Начала так доканчивай. Сожми кулачок покрепче, авось и встанет… Если долго мучиться, что-нибудь получится.
Тут девочка отмерла, отбросила мой гениталий из руки с омерзением как противную гусеницу, подорвалась бегом наружу, стукнув с оттяжкой дверью о метровый проем стены и как заверещит на все соседнее помещение ультразвуком.
— А-а-а-а-а-а!!! Солосич, Солосич!!!! Там! Там! Там! А-а-а-а-а!!!
Ущипнул себя за локоть. Больно. Знать не сплю. Наяву такая хня творится. Ой, мля… Неудобно даже перед девчонкой стало.
— А-а-а-а-а-а-а!!! Герой воскрес!!! Он там такое!!!…
В открытую дверь был слышен неопределяемый бубнёж под громкие визги юной санитарки.
Интересно, кто тут герой?
Герой чего?
Судя по визгам, явно не ее романа.
Высокий потолок надо мной был весь в глубоких трещинах. Несмотря на то, что его совсем недавно побелили. Запах побелки еще чувствуется. Видно по старым трещинам мазали. Тут вообще все в побелке, что выше человеческого роста. И стены. И сводчатые потолки. А ниже до полу все окрашено масляной краской персикового цвета пополам с белилами. Пастель такая. Полы метлахской плитки зачем-то еще крашены суриком. Здание старинное, стены метровой толщины, судя по оконным простенкам. На века строили. Только это вековое качество давно усиленно жрет грибок, вспенивая по углам свежий глянец эмали.
Не мое это здание. Не был никогда в таком.
И руки не мои… Пальцы длинные такие, манерные… Ни разу не рабочие, хотя мозоли на ладонях есть. Ногти давно не стрижены, хотя ''траура'' под ногтями не наблюдается. Так… и откуда на моих руках может быть такой густой блондинистый волос. И на груди тоже. Форменный бибизян. Арон-гутан, как шутил… кто шутил? Ни черта не помню.
Я же…
А и, правда…. что: ''я же''?
Точнее: кто ''я же''?
Поручик Киже, мля.
Кто такой поручик Киже?
Не-е-е-е… отставить, мля, упаднические звиздастрадания. Главное — живой. Путь зеленый, пусть в пупрышку, пусть весь этим рыжим волосом обрасту как лиса. Но живой.
Живой…
Живой, потому как мне холодно. После того как меня всего извазюкали мокрой тряпкой.
Живой, только вот мое сознание мне с кем-то изменяет. Ничего не помню. Бред голимый. Сны доктора Фрейда под тусклой ''лампочкой Ильича''…
Ужаснах… Я не могу вспомнить кто я такой. Но ясно осознаю, что нахожусь не в своем теле в очень странном месте. ''Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью…''
А в комнате реально холодновато. На окнах изморозь. ''Он рисует на стекле пальмы, елки, пряники. Говорят ему сто лет, а шалит как маленький…''. Зима. Прямо, Новый год. А я тут голый лежу весь уже в гусиной коже. Обсох уже после отмывки теплой фланелевой тряпочкой. Пора бы и одеться… А шалит Дед Мороз. О! Вспомнил, однако. Не все знать потеряно.

Хеппи нью и-и-ир!
Хеппи нью и-и-ир!

Только снегурка от меня сбежала.
Ага… Вот и халат больничный из толстой бежевой байки. Обшлага и воротник шоколадного сукна. На воротнике еще белый воротничок навыпуск пришит, сменный, чтоб сукно не залоснить. Попробуй до него с загипсованной ногой дотянись… Опа! Получилось. Дотянулся. Прихватил за кончик и утянул, протащив по деревянным решеткам на полу. Обгаженное исподнее брать не стал.
Кстати, а почему зима, когда мы девятое мая праздновали?
Кто мы?
И что такое ''девятое мая''? Почему так значимо?
Дурдом! А внутренний голос еще и подкалывает, что дурдом-то, как дурдом, образцово-показательный, между прочим. Имени Клары Цеткин, как водится. А буду дурковать, то окажусь уже в самой настоящей психушке. С решетками на окнах и здоровенными санитарами шуток не понимающих. Оно мне надо?
В четыре приема принял вертикальное положение. Гипс справился, когда я на него наступил — боли не было. Но рисковать я не стал, устаканился на одной ноге, надел халат в рукава и затянул концы пояса этой больничной одежки. Почему больничной? А какой он еще может быть? Только казенный и больничный халат этот. На внутренней стороне правой полы штамп фиолетовый. Квадратный. На нем надпись чуть свезенная ''1-й Комм. Красноарм. Госп.''.
А халатик-то по размеру. Как на меня шили. Абрам, где шили тебе этот костюм? В Париже. Это далеко от Жмеринки? Полторы тысячи верст. Надо же… такая глушь, а так хорошо шьют. Что такое Жмеринка и что такое Париж? Пока не узнаю лучше такой анекдот никому не рассказывать. Может статься не кошерно.
А вот вода в графине. Хоть и задумалась протухнуть, но кошерно, как бог есть, кошерно и даже насладительно. Это ж, сколько времени меня не поили?
— Молодой человек, что вы себе позволяете тут? — в помещение порывисто влетел пожилой уже доктор, с несколько излишней полнотой, с пузцом и продолжил мне одышливо выговаривать. — Это же уму непостижимо…
Доктор был такой… классический… чеховский… (Знать бы еще кто такой Чехов? Случайно не знаете? Тогда, почему доктор чеховский?). Седая бородка тупым клином. На носу золотое пенсне на цепочке, шапочка-таблетка на завязках полотняная и белая, как и его же халат.
— Я позволяю? — возмутилось всё во мне. — Это вы тут, что себе позволяете? Обмывать живых людей как покойников. Это вас тут такие религиозные обряды? Сатанинские или вуду? (боже, что за хрень я несу?) Или еще похлеще и древнее?
Доктор встал в позу: ноги ''азом'' руки ''фертом''. Ростом он был выше меня и глядел соответственно сверху вниз.
— Товарищ ранбольной, приведите себя в человеческий вид, — голос врача окреп, и в нем прорезались властные нотки. — Вы хоть и не по форме одеты, но должны себя вести как подобает среднему командиру перед военврачом второго ранга. Режим, как и Дисциплинарный устав на военном объекте ещё никто не отменял. Тем более в военное время. Вам все понятно, товарищ старший лейтенант?
Я недоуменно оглянулся, чтобы посмотреть какой еще старший лейтенант тут безобразия хулиганит, но никого не увидел. И мои ужимки не прошли незамеченными для рассерженного эскулапа.
— Перестаньте паясничать, ранбольной. Это вас не красит. Ну-ка… Садитесь. Снимите халат до пояса.
Сердце мое и прочий ливер врач второго ранга слушал внимательно через деревянную трубочку. Пальцами все простучал. Везде протыкал, продавил ими же — твердыми как дерево. Пульс по карманному хронометру измерял по секундам. Пальцами в глаза лез и заставлял язык показывать. Дышите — не дышите… все по-взрослому.
— Ничего не понимаю, — врач наконец-то отстал от моей — не моей тушки. — Сам же ночью писал заключение о вашей смерти. Никаких сомнений не было. Все бумаги сегодня с утра отправили в ГУК наркомата. Так что официально вы мертвец. И по вашему поводу в комендантской роте столичного гарнизона сейчас, несмотря на праздник, напрягают оркестр и наряжают отделение для отдачи вам последнего салюта. И место на кладбище присматривают.
— Каком-таком кладбище? — не понял я.
— Думаю, на Ваганьковском или Донском. Для Новодевичьего вы хоть и герой, но чином не вышли, — просветил меня доктор. — Не говоря уже о Кремлевской стене.
— Доктор…. Точнее товарищ военврач второго ранга… Мы можем перейти в более теплое помещение, а то я уже довольно подзамерз тут.
— Да-да… одевайтесь. И пошли в мой кабинет.
— Я тоже так думаю, что в вашем кабинете… Особенно если будет горячий чай. Мы там более плодотворно обсудим дела наши скорбные. Я вот лично считаю, что та девушка, которая меня обмывала, явила миру обыкновенное чудо. Чудо воскрешения если я действительно был уже мертвый.
— Мертвее некуда, — отозвался врач. — Сейчас пойдем. Только… Ариэль Львович, я вас умоляю… без хулиганства. Вы и так Сонечку напугали до икоты. Она в госпитале только второй месяц. Школу бросила. От эвакуации отказалась. Первый раз покойника к похоронам готовила. А вы ее так… Так можно и будущего хорошего врача угробить. А то, что Сонечка станет врачом, я ни секунды не сомневаюсь.
Доктор укоризненно покачал головой.
— Мне стыдно, доктор, но у меня есть оправдание… — повинился я. — Всё случилось так неожиданно. Кстати, а вы, сейчас, к кому обращались по имени-отчеству?
— К вам.
— А разве меня так зовут? Не по-другому?
Тут я замялся. Я отчего-то твердо знал, был просто убежден, что меня зовут по-другому, что я никакой не Ариэль Львович, но вот засада… не помнил как надо.
— Ну, как еще по-другому, — улыбнулся врач. — Мы же с вами пару недель назад еще посмеялись над тем, что ваш покойный батюшка был идейный революционер и еще в молодости порвал с еврейской традицией, но назвал вас редким еврейским именем. Так… — доктор поднялся с банкетки. — Пошли разбираться, молодой человек, с вашим воскрешением. Чую я все тут нечисто.
— Вот только нечистого нам с вами в компанию и не хватало, — хмыкнул я, нащупывая ногой кожаный тапок и одновременно принимая от врача костыль. Почему-то один.
Поддерживаемый врачом я вышел в широкий коридор цокольного этажа. Там подоконники начинались на уровне уличной мостовой. Похоже, что уровень двора был ниже уровня улицы. В эти окна-недомерки были видны ноги немногочисленных прохожих. Сквозь двойные рамы тускло слышалось, как трамвай звенит на повороте.
Стайка женщин в зеленых ватных безрукавках поверх белых халатов пялилась на нас, перешептываясь.
Санитарка Сонечка столкнувшись со мной взглядом, покраснела и спряталась за их спины.
— Что дел больше не стало в госпитале? — прикрикнул на них доктор. — Подумаешь чудо какое… Воскрес человек — радоваться надо. Быстро все поскакали светомаскировку на окна ладить, а то смеркается уже.
Бабы постарше похватали мешки с каким-то бельем и порскнули разом в оба конца коридора. Девчушки — санитарки вжались в стены, пропуская нас, хотя широкий коридор позволял пройти нам совершенно свободно. И еще по паре таких же нас по краям поставить, никому не мешая.
Проходя мимо Сонечки, я озорно подмигнул ей, нахально улыбнувшись.
— Спасибо, что решившись явить миру чудо, милая Соня, вы остановили свой взор на мне, — сказал как можно проникновеннее. — Я этого никогда не забуду.
И тут же схулиганил.
— Особенно ваши ласковые ручки.
Девчушка вся стала густо пунцовой, хотя, казалось бы, больше некуда. А сказать что-либо не могла, потому что от волнения у нее горло перехватило. Так и стояла с полуоткрытым ртом.
— Пошли уже, галантерейный кавалер, — схватил меня доктор за рукав. — Только, что со смертного одра встал, а уже туда же… Успеешь еще извиниться перед девушкой.
Дошкандыбав до конца коридора не торопясь поднялись по широкой мраморной лестнице на бельэтаж, и доктор завел меня в тесную тёмную каморку, где помещались только однотумбовый стол, двухэтажный сейф, кустарно крашеный под дерево, шкаф и три стула. На столе стоял телефон. Железный такой… С рогульками. Настольная лампа и чернильный прибор зеленого камня. Единственное окно было плотно занавешено черной крафт-бумагой.
— Вот. Война. Пришлось уплотниться, — пожаловался извиняющимся тоном доктор, пропуская меня вперед и щелкая выключателем тусклой люстры-тарелки. — В моем старом большом кабинете теперь начальник отдела формирования полевых госпиталей прописался. Кукушонок. Но он бригвоенврач — генеральский чин.
Когда расселись за столом, то под ярким светом настольной лампы доктор, не вставая со своего места, открыл, громыхая связкой ключей, верхний этаж сейфа и вынул из него серебряные спиртовку и чайник. Долил в него воды из большого стеклянного графина. Поставил на рогульки подноса. Брызнул на него вонючего спирта из обычной бутылки и поджег его спичкой. Не удержался и похвастал агрегатом.
— Варшавская работа. Дореволюционная. Теперь такие вещи делать уже разучились. И не только у нас, в Варшаве тоже. И вообще… серебряную посуду делать перестали. А жаль… хотя бы просто из гигиенических соображений.
Он говорил, а его руки как бы сами по себе превращали канцелярский стол в достархан. Появился маленький фунтик плотной синей бумаги с заранее мелко наколотым сахаром. Чашки фарфоровые. Серебряные ложечки. Заварочный чайник, который, как и чашки был расписан пышными розами по блекло-зеленому полю.
Врач с любовью показал мне со всех сторон этот чайничек. Похвастал.
— Гарднеровский фарфор. Остатки былой роскоши. Большой сервиз был на дюжину персон. И вот всё, что от него осталось. Молочник есть ещё дома. Ничто не вечно…
Потом уже из недр письменного стола появилась чайница цветного стекла с серебряной крышкой. Напоследок доктор опять запустил руку в сейф и вынул из его глубин в горсти десяток сушек с маком. Я заподозрил, что сушек там было намного больше, и доктор все их вынимать просто пожидился. Ну, пусть его и так угощение царское.
— Угощайтесь, Ариэль Львович, Увы… шампанского нет, чтобы торжественно отметить ваше возвращение с того света. От водки я рекомендую пока воздержаться, тем более, что в последнее время спирт нам поставляют откровенно гадкий. Чайком побалуемся. Чай у меня хороший. Индийский, второй сорт. Богатый танинами и очень полезный для сердечной мышцы.
— Товарищ военврач, а как вас величать по имени-отчеству? А то как-то излишне казенное у нас общение получается. Да с перекосом. Вы ко мне по имени-отчеству, а я вас… — развел я руками.
Доктор, снимая вскипевший чайник со спиртовки, и священнодействуя над процессом заварки, охотно откликнулся. Все же врачи редко бывают чинодралами.
— Ну, что ж… Резонно… Давайте знакомиться заново. Соломон Иосифович Туровский, — представился эскулап. — Ваш лечащий врач, кроме ноги. Ее хирурги лечат. В детстве меня мама Шлёмой звала. Но чаще шлимазлом. Потому, что я не хотел торговать в шинке, а читал книги и мечтал поступить в университет. Но для этого надо было окончить гимназию, хотя бы экстерном. И дело даже не в том, что там была процентная норма для еврейских мальчиков, а в том, что мы не были столь бедны, чтобы за мое обучение платил кагал. А родители при всем желании не могли выделить столько денег из семейного бюджета на одного из семерых детей. Дело прошлое… Угощайтесь, Ариэль Львович. Чем богат по нашим-то военным временам. Посидим спокойно как два еврея. Ир редн идиш?
— Извините меня, Соломон Иосифович, но я не понял вашу последнюю фразу, — переспросил я.
— Я спросил: вы говорите по-еврейски? На идиш? — пояснил доктор.
— Не обижайтесь на меня, Соломон Иосифович. Просто я вернулся с того света и ничего об этой жизни не помню. Совсем ничего. Где я? Кто я? И даже когда я?.. Тем более я не помню, что такое идиш.
— Вы пейте чай, Ариэль Львович, угощаетесь всем, что на вас смотрит. А идиш, молодой человек, это еврейский язык. Не единственный. Есть еще ладино на котором говорят сефарды. Иврит, доступный лишь раввинам и цадикам. В древности еще евреи говорили на арамейском языке, который уже никто не помнит. Ну, а евреи Российской империи, Австро-Венгрии и Германии говорили на идиш. И зовут нас, в отличие от других евреев, ашкеназами. Но если судить по тому, как вы великолепно изъясняетесь по-русски, без малейшего признака еврейского акцента, могу предположить, что в детстве вокруг вас никто не говорил на идиш. Потому вы и не поняли эту мою фразу. А на идиш в Советском Союзе издаются литературные и общественно-публицистические журналы. Газеты. Есть богатая художественная литература. На Малой Бронной улице в Москве стоит еврейский театр, куда я рекомендую вам обязательно сходить, когда они вернутся из эвакуации. Я в детстве страшно не любил наш штетл под Туровым, это в Белоруссии, рвался оттуда на широкую волю. В большой мир. Мечтал раствориться в нем. В еврейском местечке мне было душно. Меня унижала крайняя мещанистость окружения, которая кроме денег и бога знать ничего не хотела. А сейчас я с умилением смотрю в театре пьесы о дореволюционной жизни в таких же маленьких штетлах. Старею, наверно… У нас на Иерусалимке напротив моего дома была аптека. Какая на ней была вывеска! ''Ставим банки, пиявки, пускаем кровь. А также играем на свадьбах''. Восторг! И наш семейный шинок не отставал. ''Кошерная кухня с ночлегом''. Как вам? Меня тогда это дико раздражало, теперь умиляет.
Соломон Иосифович вздохнул. Протер пенсне и положил его на стол.
— Даже поговорить об этом не с кем. Богораз давно и окончательно выкрест. Со всеми вытекающими. С бабами-санитарками о таком не поговоришь — не поймут. Хотя, подсовывал я им читать Шолом-Алейхема, на русском конечно. Им нравится. Наверное, ностальгирую, — доктор с хрустом сломал в кулаке сушку, но есть ее не стал. — В нашем шинке было три комнаты с отдельным коридором, которые мы сдавали под ночлег. Большее время они пустовали — кому нужна гостиница на тупиковой дороге? Постоянными клиентами были только местные проститутки, которые приводили своих клиентов днем, заодно и обедали у нас за их счет. И так получалось, что все, что моя мать готовила на продажу, клиенты шинка не съедали — они больше приходили пить водку без закуски, и доставалась вся эта вкуснятина нам — детям. Так, что я не могу кивать на голодное детство. Бедное — да. Голодное — нет. Одна из этих девиц легкого поведения — красавица Рива, в одной из этих комнат лишила меня невинности. Даже не за деньги, а просто так из интереса. Скучала в простое. И научила, как доставить женщине истинное наслаждение. Я даже ревновал ее к ее клиентам. Потом… Потом была уже взрослая жизнь, которая как определил мой отец больше всего похожа на детскую сорочку — коротка и обосрана.
Врач замолчал и снова надел пенсне.
— А что было дальше?
— Вам интересно? — врач поднял брови над пенсне.
— Очень, — ни на йоту не слукавил я.
— А дальше была война. Которая империалистическая. Я как порядочный еврейский мальчик ходил в хедер, но параллельно закончил в городе Высшее начальное училище. Меня должны были призвать в армию в пятнадцатом году… Тогда мои родители, споив писаря, не стали мне покупать модную в еврейской среде справку о том, что я ''страдаю хернёй'', а пристроили меня в школу военных фельдшеров, которую я и закончил в аккурат к февральской революции. Бесплатно, между прочим. На казенный кошт. Учтите, Ариэль Львович, на будущее — главные люди в любой бюрократии не начальники, а писаря. Все дела надо делать через них. Потом была Гражданская война, Красная армия и я в ней — полковой фельдшер. В двадцать третьем меня демобилизовали и я, притащившись на божью волю в Москву, смог поступить во 2-е МГУ на рабфак. Советская власть уже не требовала аттестата классической гимназии для поступления на медицинский факультет, диплома фельдшера было достаточно. Потом опять Красная армия с тридцатого. Уже врачом. В тридцать пятом аттестовали меня на военврача второго ранга. Ну как? Почувствовали себя немножечко евреем?
— Не знаю пока, — честно ответил я.
— Тогда я вам расскажу еще одну забавную историю про идиш. Когда я служил в Одесском окружном госпитале, то одно время я тесно общался с Леонидом Утесовым. Ещё долить? Вообще-то он не Леонид и даже не Утесов, а Лазер Вайсбейн. Еврей, но ассимилировался как я. Как и вы. Даже лучше нас. И поет только по-русски, Так вот… гуляли мы как-то одной компанией. Девочки, казавшиеся такими доступными, нас обманули и не пришли, так что пили мы втроём. Он, я и хозяин квартиры. Хозяин был русский, и общались мы по-русски. А у него была собака — немецкая овчарка. Он её в другой комнате запирал, чтобы она нам не мешала. Потом уложил нас спать по кроватям в той же комнате, где гуляли, а сам улегся в той, где была заперта собака. Выключили свет, и собака стала проверять помещение. Собакой работать. Меня обнюхала не нашла ничего интересного и пошла к Лёне. Встала лапами на его кровать и нюхает уже его. И тут Леня испугано говорит мне на идиш.
— Скажи хозяину, чтобы забрал свою псину. Мне страшно.
Крикнул я, пришел хозяин и забрал пса к себе.
Я Леню спрашиваю:
— А почему ты вдруг по-еврейски заговорил?
— Это чтобы собака не поняла, — важно так отвечает.
— Да… Жизнь подчас круче любого анекдота, — сказал я отсмеявшись. — Только одного не пойму: зачем вы это мне все рассказываете? Не просто же для того, чтобы развлечь гостя?
Доктор стал похож на бегуна, неожиданно наткнувшегося на невидимое препятствие.
— Затем, что у меня трое детей и больная мама. Ещё шестеро братьев и сестер и два десятка племянников. Затем, что завтра в госпитале начнется пожар в борделе во время наводнения. Вы думаете все так сразу и обрадовались вашему воскрешению? Вы себе не представляете, сколько геморроя вы этим доставили разным начальникам. А уж что придумает наш уполномоченный от Особого отдела, я и предсказывать не берусь. Он у нас не только карьерист, но и грузин к тому же, — доктор сделал акцент на слове ''грузин'', хотя мне это ничего не говорило. — В общем, готовьтесь — завтра начнутся тараканьи бега. А приз — вы.
Чай был очень вкусным и ароматным. Крепко заваренным. (ага… я тоже вспомнил про ''жиды, не жалейте заварки'', но озвучивать анекдот не стал). Кусковой сахар безумно сладким. Мне хотелось еще сушку с маком, но я постеснялся попросить, видя состояние эскулапа. И с сожалением поставил фарфоровую чашку на стол.
— И?… — я мало что понял из последних слов врача и хотел пояснений.
Доктор переложил пенсне по столу с места на место.
— Я должен составить анамнез вашего случая, но так как он не поддавался обычному опросу больного, попытался его выявить в свободном, так сказать, общении. Мне же ещё по поводу вашего воскрешения официально отписываться предстоит. Та еще морока.
— И к чему вы пришли? К какому выводу?
— К тому, что вы — табула раса. Фактически чистая доска, на которой любой захочет писать свои письмена, но… вы обладаете сохранным интеллектом, логикой, и свободой воли. Подозреваю, что ваша ретроградная амнезия не полная, а только личностная. Язык-то вы не забыли. И если с вами поработают хорошие мозголомы, то окажется, что вы много чего помните. Я надеюсь, что вы не будете принимать на веру всё, что вам будут говорить. Ибо в вашем случае принимать всё на веру, без критики суждений, это погубить себя. А мне бы этого не хотелось. Вы хороший еврейский мальчик. Я бы с удовольствием выдал за вас свою дочь, но она еще маленькая, в куклы играет. Но поймите вы и меня, если на чаши весов положат мою семью и вас, как вы думаете, что я выберу? Вам уже один раз повезло, когда во время большой чистки в армии вы оказались в Китае и там отличились. Но вы этого, наверное, не помните…
— Не помню, — согласился я.
— А раз не помните то и страха иудейского не имеете перед этим молохом. Вы даже не понимаете, как я рискую вам всё это говорить.
— Соломон Иосифович, давайте начнем сначала. Да — да… И для начала расскажите мне кто есть я? Хотя бы основные факты моей биографии.
— Я знаю только то, что написано в вашей медицинской карте и карточке учета поступления раненого в госпиталь. Какие-то обрывки от ваших товарищей по полку, когда они приезжали вас навестить. Я не знаю, что в вашей прошлой жизни может всплыть такого… что… даже не могу вам этого объяснить как следует.
— Но я даже и этого не знаю про себя.
— Тогда слушайте. И можете всем говорить, что это вам сказал я. Найду как отбрехаться. Но… мне придется тогда обратиться к доктору Фейнбергу и вызвать по вашу душу врачебную комиссию из института Сербского сюда, в госпиталь. И постараться, чтобы она состояла их своих. Из аидише копф.
— Что это такое? Институт Сербского?
— Научно-исследовательский институт судебно-психиатрической экспертизы имени Сербского. Будет лучше, если они приедут сюда, чем наш Ананидзе упечет вас туда за решетку. Там тюремный режим. Поэтому гипс пока с вас снимать не будем. На сегодня всё. Скоро отбой. Вас проводит сестра-хозяйка в новую палату. Вы всё равно про старую свою палату и её обитателей ничего не помните, а их завтра всех будут допрашивать насчет вас, как вы помирали. Будет лучше вас развести, всё равно ваше нынешнее общение ничего не решает по большому счету. Но… но… никто никого не сможет обвинить в сговоре.
— Согласен.
— Вот и ладушки. Пусть не думают… мы-то дураки, а они-то нет?
— Так кто я? Вы мне, наконец, это скажете, а то я весь извелся уже.
— Скажу. Вы, Ариэль, военный летчик. Хороший летчик. Результативный. Восемь сбитых это вам не фунт изюма. По воинскому званию вы старший лейтенант ВВС. Ночной истребитель московской противовоздушной обороны, а туда отбирали лучших. До того воевали в небе Китая оказывая интернациональную помощь в борьбе с японскими агрессорами и войне с белофинами поучаствовать успели. Награждены орденом ''Знак почета''. Это всё, что я знаю про вашу профессиональную деятельность.
Доктор малость передохнул, отирая выступивший на лбу пот. Я эту паузу переждал молча. Не спугнуть бы. Сам уже давно понял, что жить мне тут нормально можно будет только по легенде доставшейся мне тушки. Иначе чучелком… В безымянной могилке. Времена тут отнюдь не травоядные, судя по тому, как доктора трясёт.
— Рождения вы тысяча девятьсот семнадцатого года. Тринадцатого сентября по новому стилю. Вы можно сказать ровесник республики. Значит, вам исполнилось полных двадцать четыре года. По задокументированной национальности вы еврей, но не обрезаны.
— Чем не обрезан? — переспросил я заинтересованно.
— У вас не обрезана крайняя плоть на детородном органе. Что как раз и удивило Сонечку. У евреев и у мусульман она обрезается по традиции. У евреев в младенчестве, у мусульман, кажется, лет в десять. Остальные народы этого не практикуют. По крайней мере, в Европе.
Однако… А мне так показалось, что у Сонечки далеко не академический интерес был к осязаемому воплощению моей мужественности.
А доктор продолжал.
— Вы коммунист, кандидат в члены ВКП(б). Образование у вас среднее специальное. Вы окончили семилетнюю единую трудовую школу, аэроклуб и военное училище летчиков. И, наконец, главное… происхождение… из крестьян. Как вам удалось это, мы уже вряд ли узнаем. Но это настраивает на изворотливость вашего ума и питает надежду.
— А как мне узнать: что такое коммунист?
— Ну, знаете ли… — возмущенному удивлению доктора не было предела.
— В том-то и дело, что не знаю.
— Завтра я, как только откроется библиотека, дам вам устав и программу партии. И маленький такой нюанс — у нас принято в большинстве случаев говорить просто ''партия'' вместо полного названия ''Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)''. Потому как в стране осталась только одна политическая партия. Так сложилось исторически в горниле Гражданской войны.
Доктор встал из-за стола, приоткрыл дверь в кабинет и попросил кого-то в коридоре мне с моего места не видимого пригласить к нему сестру-хозяйку.
— Приготовьтесь к длительным допросам самыми разными людьми, — добавил Туровский, обернувшись ко мне от двери. — И к тому, что всё вами сказанное в разных кабинетах будет перекрестно перепроверяться. Возможно, что и превратно толковаться. Требуйте очных ставок с теми, кто мог бы вас опознать как Фрейдсона.
— Но я не помню никого.
— Хорошо. В ваш полк я сам сообщу, что вы воскресли.
Отвернулся и распахнул дверь.
— Вот, няня, вы-то мне и нужны, — сказал он толстой женщине закрывшей собой весь дверной проем. — В какой палате есть свободные места, но в другом крыле, нежели ранее лежал Ариэль Львович? Но палата должна быть командирской.
— У ампутантов три койки свободные, Соломон Иосифович. На втором этаже, — сообщила та требуемую информацию. — И как раз в противоположном крыле.
— Прекрасно, — улыбнулся доктор. — И белье ему выдайте взамен того, что в морге осталось. То сразу в стирку.
Военврач протянул мне руку для пожатия, я в ответ протянул свою и пожатие состоялось.
— Советую вам хорошенько выспаться. Завтра вам силы понадобятся. Спокойной ночи. И… удачи вам. И терпения. Помните, что терпение это та добродетель, которая позволила нашему народу выжить за две тысячи лет.
Вот практически и весь мой первый день. Да… еще ужином няня покормила. Пшенной кашей с постным маслом в пустой столовой. Выдала она же белье в каптерке — рубаху и кальсоны. Там же я его и натянул на себя, мельком заглянув в зеркало. Отражение мне понравилось. Кроме роста. Мелкая мне тушка досталась. Вот и все, что было до палаты с этими замечательными командирами.
Решив, что если я не хочу попасть в руки кровавой гебни, то отныне мне быть суждено только Фрейдсоном. Вот и буду Фрейдсоном. И даже Ариэлем. Смущает меня только ношение чужих наград за чужие подвиги. Я-то знаю, что я не Фрейдсон. Только вот на самом деле: кто я? Кто бы подсказал.
Все, спи уж, еврей новокрещёный. Рожденный сразу в двадцать четыре года.
И я уснул, так и не вспомнив, что такое ''кровавая гебня''? И почему мне надо её бояться?
Так спал до самого утра без сновидений, хотя заказывал во сне увидеть Сонечку. Но на это госпитальный сервис не раскошелился.

2.

Солнечное утро принесло хорошее настроение и госпитальную услугу в виде лысого как коленка старого хромого парикмахера, который, разведя в стаканчике какой-то мыльный порошок, по очереди побрил всю палату устрашающей опасной бритвой, которую правил на широком солдатском ремне, заранее привязанном к спинке кровати.
И СПИДа не боятся, пронеслось в голове. Стоп! Что такое СПИД?
Хорошо побрил. Гладенько. Без порезов. Под байки из ранешних времен. Как он брил Шаляпина и прочих знаменитостей начала века. Мне как новичку достался рассказ об организации цирульного бизнеса при ''проклятом царизме''. С ходу ляпнув мыльным помазком меня по губам (наверное, чтобы я не имел возможности возразить) старик-парикмахер, намыливая мои щеки рек свой мемуар.
— Дело свое я вел на Трубе. Основная моя публика была артистической не носящей на лице никакой растительности, а посему вынуждена бриться ежедневно. Мамант Дальский, к примеру, брился даже дважды в день, так быстро у него отрастал волос. Утром он брил себя сам, а вот к вечеру, приуготовлявшись к сценическому гриму, особенно к роли Отелло, он уже требовал квалифицированной услуги. Двойной компресс… вежеталь… бриолин… Последние сплетни ''от брадобрея''… Мамант у меня не столько брился, сколько расслаблялся перед спектаклем. На каждую премьеру он обязательно оставлял мне контрамарку, не то, что Шаляпин, который вечно вместо шестидесяти пяти копеек норовил всучить мне полтинник. Жадный был человечешко и большой матершинник. А вот цирковые с Цветного бульвара ко мне не ходили, хоть и рядом совсем, скопидомничали и сами брили друг друга. Да и грим у них грубый такой можно и на щетину класть. А без грима там только Дуров выступал со зверушками. Бог с ними… Потому, как главный мой доход был не с мужчин, а с женщин, ибо мало кто умел, как я, хорошо брить ноги. С утра у меня был дамский прием, мужской только с обеда. Я даже специально держал работницу, которая пока я трудился над дамскими ножками, делала клиенткам жуткие увлажняющие маски на лицо — как взглянешь, так вздрогнешь. Женщине что надо? Кроме услуги она желает, чтобы ее выслушали. Так, что место бойкое было. Там же на Трубе при втекании на площадь Рождественского бульвара с одной стороны бульвара стоял Богородице-Рождественский женский монастырь, с другой стороны, прямо визави, был дом свиданий для благородной публики (там сейчас Дом политпросвещения). Так вот прежде чем заголяться перед любовниками в этом доме светские львицы чистили свои перышки у меня в заведении. Улучшали так сказать свой товарный вид. И не только их ноги требовали моих умелых рук. Я вам авторитетно скажу, товарищи средние командиры, что хуже женских волосатых ног есть только женская волосатая грудь. Приходилось мне и такие перси выбривать. А что делать? Женщинам всегда хочется быть красивыми не только на взгляд, но и на ощупь. Особенно перед романтическим свиданием. И нет таких затрат перед которыми бабы остановятся в достижении желаемого. Ну, вот… Теперь и вас, молодой человек, можно выпускать на свидание, ибо мужчина, который чуть симпатичней обезьяны уже красавец. Особенно если он с положением. Как говорил Козьма Прутков: ''Если хочешь быть красивым — поступай в гусары''.
— Это у кого же из артисток была волосатая грудь? — полюбопытствовал Коган.
Брадобрей усмехнулся и тайком от политрука подмигнул мне.
— Когда работаешь с людьми, то главное держать язык за зубами и хранить случайно доставшиеся вам частные тайны. Поэтому даже простое бритье у меня стоило не шестнадцать, а шестьдесят пять копеек.
— А как же сплетни, как обязательная приправа к бритью? — удивился Раков.
— Одно другому не мешает. Сплетни на то и сплетни, что это субстанция общедоступная в отличие от тайны, — ответил парикмахер, как отбрил.
Мда… очень конечно занимательная и познавательная информация. Но чем она мне может помочь в обещанных мне доктором ''крысиных бегах''?…или тараканьих? Было о чём подумать после ухода словоохотливого цирюльника. Особенно, о том, как он со своей повышенной болтливостью умудрялся хранить тайны.
Пока все тихо. Но ведь только-только завтрак развезли. Манная каша сладкая на молоке, хлеб, масло сливочное и чай с колотым сахаром. Нам, как лежачим, с доставкой в палату.
Врачей пока не видно. Вся начальственная братия еще по домам харчится.
Включили тарелку радиотрансляции для лучшего усвоения манки. Красивый женский голос произнес
— От советского информбюро. В течение ночи на второе января наши войска вели бои с противником на всех фронтах.
Активизировалась гитлеровская брехня о налетах немецкой авиации на Москву. Немецкое командование завело манеру публиковать лживые сообщения о якобы успешных действиях немецкой авиации на Востоке. Особенно рьяно упражняется в этом берлинское радио с тех пор, как гитлеровская армия терпит одну неудачу за другой на советско-германском фронте. Так, например, двадцать восьмого декабря немцы сообщили по радио о том, что их ''самолеты продолжали бомбардировку Москвы''. Тридцать первого декабря гитлеровцы оповестили по радио: ''Вчера соединения германской авиации совершили несколько налетов на Москву''. Гитлеровские пустобрехи подобными сводками лишь ставят себя в глупое и смешное положение, ибо в указанные дни ни больших, и малых ''соединений германской авиации'' над Москвой не появлялось. Тридцатого декабря два немецких самолета подходили к столице, но были обращены в бегство, после первых же выстрелов советской зенитной артиллерии. Своей брехней о несуществующих действиях немецкой авиации гитлеровцы продолжают одурачивать немецких обывателей, скрывая свои поражения на советско-германском фронте.
А сейчас послушайте классическую музыку в исполнении симфонического оркестра Московской филармонии.
— Саш, выруби этот лесопильный завод, — жалобно попросил Раков при первых звуках дюжины скрипок.
— А ведь и, правда, — заметил политрук под увертюру, выключая репродуктор. — Последнюю неделю я по ночам сигнала воздушной тревоги не слыхал. Слышь, летун, хорошо ваши работают.
Последняя фраза как я понял это мне.
— Мне это приятно слышать, — облизал я ложку с сожалением. Порцайка была все же маловата. — Хоть и не помню ничего, но мне гордо сознавать, что принадлежу к воздушной обороне столицы.
— Молодцы, военлёты, — констатировал Данилкин.
Потом пришел доктор Соломон Иосифович и принес мне, как обещал, программу и устав партии, чем вызвал нездоровый интерес однорукого политрука. Вызнав, зачем мне понадобились эти тонкие брошюрки, он заявил.
— Не беспокойтесь, доктор, коммунистический зачет я у нашего героя сам приму.
— Александр, давайте я сначала их прочитаю, — попросил я.
— Ари, если что будет непонятно, обращайтесь, — предложил Коган. — Мне все равно тут делать нечего.
Он взял с тумбочки кавалериста папиросу со спичками и ушел курить в туалет.
Но почитать мне не дали. Пришла дежурная медсестра с градусниками. Засунула нам их под мышки под запись показаний на температурные листы, висящие на фанерках, прикрепленных к спинкам кроватей. Оделила таблетками и стаканчиками с декоктом.
Потом был обход, который делал доктор Богораз в окружении стайки прехорошеньких девиц — практиканток из медицинского института, для которых мы выступали наглядными пособиями. С личными пояснениями лауреата Сталинской премии.
Как я ни приглядывался, никак не мог на глаз отличить его знаменитые протезы от настоящих ног.
— А вас, товарищ Фрейдсон, — заявил Богораз, наигравшись со сгибанием моей ноги, той, что в гипсе, — отправляем на рентгенографию. И если никаких патологий нет, снимаем гипс и бегом на лечебную физкультуру. Ларочка, — обратился он через плечо к одной из девиц, — запишите: Фрейдсону — рентген. Данилкину — костыли, хватит ему бока отлеживать. Ракову — массаж культей и мускулюс глютеус. А Когана направим на военно-медицинскую комиссию. Как, Александр, надоело вам, небось, кроватные сетки продавливать?
— Давно пора, — откликнулся политрук. — Меня на фронте ждут.
— А вот про фронт, товарищ Коган, вам придется забыть, — осадил его Богораз. — Чтобы воевать, надо обе руки иметь. Но… вы можете заменить здорового человека в тылу. Парторгом военного завода, к примеру. И принести существенную пользу фронту отправив в армию здорового человека из тыла.
День потихоньку стал набирать свою инерцию как маховик, несмотря на то, что у каждого кабинета пришлось посидеть в коридоре. Благо банкетки стояли часто. У нас без жданок нигде и никуда. Даже в отсутствие ''живых'' очередей. Я уже успел пожалеть, что оставил партийные брошюры в палате.
Рентген в отличие от много пишущих приходящих специалистов много времени не занял. Специалист был один. Молодой, чуть ли не студенческого возраста, но в ядовито-зеленых петлицах носил целую шпалу. И помещение мне показалось избыточно пустым. Пока не обратил внимания на пустой фундамент от второго аппарата. Куда-то явно демонтированного.
— Садитесь сюда, — напутствовали меня рентгенолог, — ногу вытянуть вот туда. Замереть и не шевелиться. Пленка нынче дефицит. Испортите лист — другому раненому не хватит. И это останется на вашей совести.
Немного удалось почитать устав партии перед обедом. Но совсем немного. Привезли на каталке с процедур Ракова и он взахлеб делился с сопалатниками своими яркими впечатлениями.
— Эх, братва, какое же это невыносимое наслаждение, когда твою попочку ласково гладят и мнут умелые женские пальчики. Я чуть не кончил…
Он так вкусно об этом рассказывал, что вызвал искреннее чувство зависти. По крайней мере, у меня. Вспомнил Сонечку, ласковую к моим почти умершим гениталиям.
Остановил излияния танкиста только прибывший обед. Кормили нас вроде неплохо, блюда все были простые, но готовили их вкусно, и все равно оставалось легкое чувство голода. Мне так было мало, чтобы почувствовать себя сытым.
Когда я это объявил всей палате, то сопалатники громко смеялись.
— Просто привык ты, Арик, к шоколаду, к ''Ворошиловскому завтраку'', ситному хлебу, вареным яйцам и копченой колбасе по летной норме. К хорошему быстро привыкаешь, — просветил меня Коган. — А нам так эта пайка даже лучше фронтовой, окопной. На фронте в период отступления питание трехразовое: понедельник, среда, пятница, — криво улыбнулся политрук. — Это если еще полевую кухню не разбомбят.
— Это точно, — согласился с ним кавалерист Данилкин. — Сколько раз бывало вообще без обеда, когда полевая кухня от эскадрона отставала. А в рейде по тылам немецким… Последнюю неделю перед выходом через линию фронта ни мы, ни кони вообще ничего не ели. Нечего стало. Кончилось продовольствие. А добыть у местных — так немцы на загривке висели.
После обеда вышел покурить вместе с Коганом в мужской туалет на этаже. Пахнущее мочой и хлоркой заведение с монументальным — во всю стену — постоянно сочащимся водой писсуаром и напротив три очка в ряд без перегородок — вмазанные в бетон вокзальные ''гнезда орла''. Между ними проход широкий — метра три. Высокий потолок не дает табачному дыму скапливаться внизу. В туалете довольно прохладно несмотря на висящие над писсуаром три больших радиатора водяного отопления на стене.
Угостился у политрука папиросой, огоньком к ней. Спросил.
— А когда тут папиросы выдают?
— Скоро уже, — ответил он, затягиваясь дымом. — Числа пятого-шестого. Двадцать пять пачек на месяц. В пачке двадцать пять папирос. Вот и считай. Это если тебя повторно на довольствие поставили. Ты же у нас человек со справкой, что помер. А таких с довольствия снимают, — ржёт весело.
— Но ведь меня кормят… — задумался я.
— Ну, что там с большого котла выкроить еще одну порцию, — протянул политрук. — А вот табак, кофе, сахар, спирт — продукты строгой отчетности.
— Значит, я тут не свой сахар ем?
— Угомонись с угрызениями совести. На одно рыло интендант всегда найдет внутренние резервы. Ты лучше скажи, что тебе непонятно в Уставе партии?
— Да практические все понятно. Просто написано, доходчиво. Вот только смутил термин ''демократический централизм''. Вроде как круглый угол…
— О, батенька, эта дефиниция имеет славную историю. Дореволюционную еще… -
Политрук настроился на лекцию, но тут в туалет ворвался новый персонаж. Лет сорока с бритой налысо костистой головой. В отличие от нас в пижаме, но сшитой из такой же толстой байки, что и наши халаты. Сел орлом на дальнее от нас очко, и громко испортив воздух, заметил.
— Делать вам больше нечего, как демократический централизм в сортире обсуждать. Лучше анекдот бы рассказали. А тот тут с тоски можно сдохнуть. Другие госпиталя хоть артисты посещают, а тут никого.
Коган оживился.
— Потому что это не госпиталь, дядя, а пункт формирования полевых госпиталей, госпиталь с октября в Горьком находится, — и повернулся ко мне. — Действительно, Ари, ты какие-нибудь анекдоты помнишь?
Меня как холодом обдало от этого слова ''анекдоты''. Таким, что заставило поежиться, почувствовать опасность. Почему — не понимаю, но чувствую, что за благо будет сократиться.
— Навскидку не вспомню, — ушел я от темы на всякий случай.
— Ну, тогда я вам расскажу, — заявил мужик, тщательно разминая газетку на очке. — Вызывает к себе председатель колхоза передовую доярку. Говорит ей. Машка, тут до тебя с города корреспондент приезжает. Будет тебя… это… Читает с бумажки: ин-тер-вью-иро-вать. Вот. А та в свою очередь его спрашивает: а что это такое? Председатель плечами пожимает: сам не знаю, но ты на всяк случай подмойся.
И ржёт. Заразно так, что и мы засмеялись. Затушили бычки, и вывались в коридор, посмеиваясь.
— А госпиталь в Москву вернется? — спрашиваю Когана, шкандыбая костылем до палаты.
— Куда он денется. Конечно, вернется. Немца от Москвы отогнали. Поспокойней стало. Вы вот бомбить нас уже не даете. Сейчас чуть ли не все школы под госпитали под Москвой переоборудуют, а тут такое здание простаивает, специальное чуть ли не на две тысячи коек. Не по-хозяйски будет. А насчет скукоты полковник прав…
— Какой полковник?
— Какой, какой… Сам в сортире видел какой. Лысый. Целый командир дивизии. Его сюда из центрального госпиталя наркомата перевели под опеку Туровского долечиваться от грудной жабы.
А я опять засмеялся. Дошла до меня соль анекдота. Как до жирафа.
— Товарищи, тише, пожалуйста, — шикнула на нас поста медсестра. — Это вы выздоравливающие, а тут и тяжелые лежат.
— Всё, всё, Наденька, молчим. Исихию приняли, — заверил ее политрук.
Из нашей палаты доносились приглушенные звуки баяна. Я в очередной раз подивился толщине стен и хорошей звукоизоляции этого старинного здания.
Танкист, сидя на кровати, мучил гармонь, тихо подвывая тонким жалостным голосом.
— Старенький дом с мезонином. Чуть потемневший фасад. Густо заросший жасмином старый запущенный сад…
— Смотри, Ари, — усмехнулся Коган. — Человек уже готовится к гастролям по барахолкам и рынкам. Застуженный деятель из кустов, две лауреатских медали не дали…
— Заткнись, а… — попросил танкист. — Надоело твое ёрничанье. Что мне без ног тут ''Вставай страна огромная'' разучивать. Так не встану же. Не на что.
Последнюю фразу он чуть не выкрикнул.
— Вот-вот, — поддержал танкиста кавалерист, что обматывал свои новенькие костыли бинтами. — Я же терплю, хотя он тут безбожно Есенина перевирает. И вы потерпите.
— А как правильно? — спросил я, — усаживаясь на койку, и отставляю свои костыли в сторону. Заметил про себя, что идея моя пошла в массы, но мне же бинтов с ватой для костылей и не дали. Вот так всегда у нас.
Комэска оставил свое занятие, закатил глаза под брови и с любовью, с чувством продекламировал.

Приехали.
Дом с мезонином.
Немного присел на фасад.
Волнующе пахнет жасмином
Плетневый его палисад…

— А ты прочти всё, — попросил Коган.
— А обвинять в упадничестве не будешь? — понял капитан бровь. — Как у вас водится.
— Нет. Не буду, — заверил его политрук. — Я насмотрелся на фронте разного, давно понимаю, что бойцам после боя не агитки нужны, а романсы для душевного отдохновения. Агитка она до боя хороша, чтоб зубы скрипели от злости.
Потом мы сидели по койкам и тихо, открыв рты, слушали гениальные строки рязанского парня почти до ужина. Если и есть в нашем мире магия то только такая — магия стихотворного слова, с одним условием: поэт должен быть настоящим магом, а не рифмоплетом которых нынче развелось как блох на барбоске. Две строчки срифмовал — уже поэт, будьте любезны… Настоящая магия заставляет дрожать струны души в унисон слову.
Кавалерийский капитан оказался большим любителем Есенина. А я из него вспомнил только напевное ''ты жива еще моя старушка'' и то не всё… Но хоть что-то.
— Вот, — закончил вечер декламации капитан. — А ваше поколение так уже не умеет, Саша.
Впервые при мне капитан назвал политрука по имени. Когану было под тридцать, Данилкину за сорок.
— Умеет. Наше поколение не хуже вашего умеет, — взъерепенился политрук. — А то поколение, что идет нам на смену уже доказало, что оно даже лучше нас.
— И прочесть можешь? — прищурил левый глаз кавалерист, подначивая.
— Могу, — политрук чуть задумался и своим хрипловатым голосом отрывисто начал читать стихи.

Есть в наших днях такая точность,
Что мальчики иных веков,
Наверно, будут плакать ночью
О времени большевиков.

И будут жаловаться милым,
Что не родились в те года,
Когда звенела и дымилась,
На берег рухнувши, вода.

Они нас выдумают снова —
Сажень косая, твердый шаг —
И верную найдут основу,
Но не сумеют так дышать,

Как мы дышали, как дружили,
Как жили мы, как впопыхах
Плохие песни мы сложили
О поразительных делах.

Мы были всякими, любыми,
Не очень умными подчас.
Мы наших девушек любили,
Ревнуя, мучась, горячась.

Мы были всякими. Но мучась
Мы понимали: в наши дни
Нам выпала такая участь,
Что пусть завидуют они.

Они нас выдумают мудрых,
Мы будем строги и прямы,
Они прикрасят и припудрят,
И все-таки пробьемся мы!

Но людям Родины единой,
Едва ли нам дано понять,
Какая иногда рутина
Вела нас жить и умирать.

И пусть я покажусь им узким
И их всесветность оскорблю,
Я — патриот. Я воздух русский,
Я землю русскую люблю,

Я верю, что нигде на свете
Второй такой не отыскать,
Чтоб так пахнуло на рассвете,
Чтоб дымный ветер на песках…

И где ещё найдешь такие
Берёзы, как в моем краю!
Я б сдох как пёс от ностальгии
В любом кокосовом раю.

Но мы ещё дойдем до Ганга,
Но мы еще умрем в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина Моя.

— Чьи стихи? Я раньше их не слышал, — задумчиво спросил Данилкин. — Твои?
— Нет, — смущенно ответил политрук. — Павла Когана, брата моего троюродного. А слышать ты их и не мог. Он мне их в письме прислал в сентябре прошлого года.
— Не Есенин, конечно, но у парня большое будущее, — вальяжно напророчил кавалерист.
— Нет у него никакого будущего. Был он лейтенантом полковой разведки, — политрук закрыл лицо единственной ладонью. — Дочка осталась. Оленька. Да тонкая тетрадка стихов.
— От других и этого не остается, — отодвинув с мявком мехов баян от себя, тихо пробормотал танкист Раков. — А ты, Ариэль, что нам прочтешь?
Господи. Лезет же всякая чушь в голову, а что поталантливей, то вроде как тут опасное. Такое вот декламировать про ''широкую грудь осетина''… Лучше что-нибудь из старого. До нынешнего времени… О! есть на злобу дня. Откинул на стенку голову и, как умел, прочитал.

Мы были высоки, русоволосы.
Вы в книгах прочитаете, как миф.
О людях, что ушли, не долюбив,
Не докурив последней папиросы.

И умолк.
— А дальше? — спросил Коган.
— Дальше не помню, — скрипнул я зубами.
— А чьи стихи? — не отставал от меня политрук.
— Если бы помнил, казал бы.
— Жаль, что не помнишь, — встрял кавалерист. — Сильные строки. Очень сильные.
— Ничего, — успокоительно сказал мне танкист. — Может, что другое зацепит. И всё вспомнишь. Ты, брат, главное, внутрь себя не ныряй.
— Спасибо, — я подтянул костыли, встал на них.
Подошел к кавалеристу.
— Пошли, покурим в туалет, — предложил.
Вместе с Коганом помогли Данилкину встать на его единственную ногу. Поддели его костылями и пошкондыбали втроем курить. Безрукий, безногий и безголовый.
Ужин с его вечной пшенкой прошел под сводку с фронта. Мощный баритон пророкотал в черной тарелке.
— В течение второго января на ряде участков фронта наши войска продолжали наступление, успешно преодолевая попытки немецко-фашистских войск создать для себя новые оборонительные рубежи. Наши войска заняли ряд населенных пунктов и в их числе город Малоярославец. По уточненным данным, за тридцать первое декабря уничтожено не двенадцать, как об этом сообщалось ранее, а тридцать один немецкий самолет. За первое января уничтожено двадцать восемь немецких самолетов. Наши потери — девять самолетов. За первое января наша авиация уничтожила восемь немецких танков, пятьсот девяносто пять автомашин с военными грузами, триста тридцать четыре повозки со снарядами, взорвала и сожгла шесть железнодорожных составов и рассеяла более трех полков немецкой пехоты.
Слушать после сводки пение Руслановой по радио я не остался. Оказалась, что она мне не нравится, хоть и поет хорошие песни. Голос ее не нравится. Неискренний какой-то.
Спустился на цокольный этаж в надежде столкнуться с Сонечкой. Не нашел. Ее дежурство закончилось, и она уже ушла домой. Грустно…
Зато нарвался на Соломона Иосифовича. Тот взял меня твердыми пальцами за рукав, отвел к зашторенному черной крафт-бумагой окну. Усадил на банкетку и отечески так произнес.
— Соню искали?
— Надо же извиниться перед девочкой, — промямлил я.
— Ариэль Львович, я всё понимаю. Не был бы я циником, не был бы хорошим врачом. Соня сейчас в таком возрасте, что соблазнить ее ничего не стоит. У девочки подростковый шторм в крови. Как там, в модной песне по радио поётся ''…а с семнадцати годов мучит девочку любовь''. Вот-вот. Безотносительно: есть объект такой страсти или нет его. Природа так захотела. А где прорывается природа, разум часто бессилен. Особенно у женщин. А вы летчик. Герой… И сам на лицо хорош. Язык подвешен, что немаловажно. Не устоит девочка перед вами. Но… такое вот дело. Я обещал ее родителям, что за ней присмотрю. Да-да… Именно в этом смысле. Но как врач и старый циник прекрасно понимаю, что против природы не попрёшь. Я вас очень прошу, если у вас с Соней сладится, то пусть это случиться за пределами госпиталя. Так моя совесть будет хоть немного спокойна. Договорились?
— Да я…
Доктор рукой меня осадил.
— Вот именно… да ты… Я что хотел-то? Вот… — Туровский вынул из кармана сложенную восьмушкой газету. — Вам на память. Тут Указ о вашем награждении опубликован. Берите. Насовсем.
— Спасибо, доктор.
— Всегда, пожалуйста. Мне самому приятно сделать доброе дело. А теперь в палату. Таблетки принять и спать. Спать. Сон — лучшее лекарство, которое только изобрела природа, — пожал мне плечо и пошел не оборачиваясь. Знал, наверное, мудрый доктор, что я никуда не пойду пока не прочитаю газету.
На первой полосе ''Красной звезды'' был мой портрет. Ну, как мой — моей тушки. То же самое лицо, которое я видел в зеркале у кастелянши. Бравый военлет в фуражке с ''птичкой'', тремя кубарями в петлице и орденом на груди.
Рядом заметка ''Нет выше подвига, чем жизнь положить за други своя'' про то, как адъютант старший эскадрильи Н-ского ИАП старший лейтенант Фрейдсон А. Л. назначенный ведущим эскадрильи истребителей МиГ-3 в ночь с 27 на 28 ноября 1941 года отражал вражеский налет на столицу. Фрейдсон был опытным летчиком-истребителем и его самолет нес на борту семь красных звездочек, означающих семь воздушных побед нал врагом.
Эскадрилья в тут ночь сбила три Хейнкеля-111, остальных рассеяла и отогнала от Москвы.
Уже возвращаясь с задания, сталинские соколы заметили еще одну армаду вражеских бомбардировщиков надвигающихся на спящий город. Старший лейтенант Фрейдсон А. Л. приказал ''атакуем!'', и летчики отважно бросились на врага. И тут у Фрейдсона закончились патроны. Почти весь боекомплект он использовал в прошлом бою. И верный сын отчизны пошел на таран, решив не допустить, чтобы враг смог сбросить бомбы на спящий город.
Самолет с номером 03 из виража как беркут упал на ведущий вражеский Юнкерс-88, рубя своим пропеллером хвост бомбардировщика. Но этого оказалось мало. Тогда коммунист Фрейдсон А. Л. выпустил шасси и ударил ими по кабине летчиков. Столкновение самолетов было неизбежно. Ведомые адъютанта эскадрильи видели, как Юнкерс подмял под себя МиГ и оба самолета стали падать, при этом от МиГа отлетело крыло и самолет закружило. Но храбрый советский пилот успел выпрыгнуть с парашютом. Казалось бы, герой спасся после своего подвига. Ан, нет. Горящий обломок Юнкерса пролетел рядом и от него вспыхнул парашют старшего лейтенанта Фрейдсона А. Л. и советский летчик упал на землю с высоты 800 метров и разбился.
За мужество, героизм и самопожертвование, за повторение подвига Талалихина, проявившееся в ночном таране вражеского бомбардировщика в небе столицы, Командование представило старшего лейтенанта Фрейдсона Ариэля Львовича к высшей награде родины — званию Героя Советского Союза. Посмертно.
Вечная память герою.
А. Кривицкий.
Ниже шел сам текст Указа.

Указ Президиума Верховного Совета СССР
О присвоении звания Героя Советского Союза старшему лейтенанту Фрейдсону А. Л.
За образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда старшему лейтенанту Фрейдсону Ариэлю Львовичу.
Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. Калинин
Секретарь Президиума Верховного Совета СССР А. Горкин
Москва. Кремль. 27 декабря 1941 года.

Уф-ф-ф-ф-ф…
Вот это наследство оставил мне Ариэль Львович Фрейдсон. Теперь я куда угодно могу пройти без очереди. Типографский бланк могу завести для обращений в инстанции.
Только и взвалил он на мои плечи порядочно. Я теперь живу ''за себя и за того парня''. Так что…
Первое: надо соответствовать статусу Героя. И не опозорить имя Фрейдсона. Он-то настоящий герой.
Второе: научиться летать на самолете и не хуже, чем это делал Фрейдсон.
Третье: Бить врага настоящим образом. Мы все равно победим, по-другому просто быть не может. Откуда я это знаю? Отсюда, — стучу себя пальцем по лбу. — Девятое мая, которое мы праздновали — День Победы. Именно так с большой буквы каждое слово.
А вот как зовут меня настоящего так и не вспомнил. Хотя…. что считать настоящим. Упираемся тут в основной вопрос философии, что первично: душа или тело, идея или материя. А это вопрос фидеистичный, принимается только на веру. А всё остальное уже из этого и вытекает. Ой… не ляпнуть бы так при упертых марксистах этого времени.
— Товарищ Фрейдсон, — пора в палату. Лекарства принимать, — окликнули меня.
Сестра с нашего этажа. Наверное, ее за мной Туровский послал.
— Иду, сестричка, — потащил под мышку костыль.
Лет ей где-то тридцать пять точно есть. Так, что на сестру тянет.
— Что муж с фронта пишет? — спросил уже шкандыбая в сторону лестницы. Не идти же молчаливым бирюком. Мне этот разговор ничего не стоит, даже времени, а ей приятно.
— Да что он может писать при такой цензуре. По половине письма тушью вымарано. Остаётся только: воюем, бьем врага со всей своей пролетарской силы, люблю, целуй детей. Я боюсь как бы не замерз он там, холода-то какие стоят давно таких не было. Я от старого свитера рукава распустила и связала ему варежки такие, с пальцем, чтобы на курок нажимать удобно было. И носки толстые. И вместе с этим свитером, считай теперь жилеткой, выслала посылкой. Вот и гадаю: дойдет — не дойдет.
— Дойдет, — обнадеживаю ее. — А что холодно, то тоже хорошо: немцы вымерзнут — они не привычные к морозу. И одеты плохо.
— Да… зато мы привычные, только если полушубок романовский дадут да валенки. А как если в одной шинелишке останется и в ботиночках с обмотками? — женщина истово перекрестилась, — Пресвятыя Богородица, спаси, сохрани, заступись перед сыном своим за раба божьего воина Афанасия. Аминь.
— Сколько лет мужу?
— Сорок третий пошел. Большой уже мальчик, — усмехнулась медсестра.
— Что ж его призвали не в срок?
— Так он доброволец. В дивизии Народного ополчения комиссарит в батальоне. До войны он парторгом на заводе был. На ''Фрезере''.
— А дети как? Одни дома?
— Что им будет. Они уже взрослые, самостоятельные. В восьмой класс пошли. По ночам на крыше зажигалки тушат, — сказала с гордостью. — Двое их у меня. Близнецы-сорванцы. Ой, подождите, я вам тут, на посту таблетки дам. Вот водичка — запейте.
— Спасибо, — отдал я пустую мензурку.
— Вы сами только выздоравливайте быстрее, товарищ Фрейдсон, да прикройте моего Афоню сверху, чтоб ему воевать было ловчее. А то сказывали, лютует фашист в воздухе. Бомбит и бомбит бойцов наших. А вы, сказывают, их сбивать умеете, фашистов проклятых.
— Обязательно, как только так сразу, — ответил я ей. — Спокойной ночи. Как звать то вас?
— Да зови Васильевной. Меня все тут так зовут.
В темной палате ярко, как два красно-желтых карлика, звездами мерцали папиросы у окна.
— Ари, давай подгребай к нам на ночной перекур, пока обхода нет, — Коган подал голос от форточки.
Подошел, взял папиросу. Прикурил. И после первой затяжки спросил комэска.
— Иван Иванович, странно мне, что вы в вашем возрасте всего лишь капитан. Но если это для вас вопрос неприятный, то можете не отвечать.
— Да всё просто, Ариэль. После Гражданской я десять лет прослужил старшиной эскадрона. На сверхсрочной. И думал до пенсии старшиной служить. А на смотре сам Буденный за отличную рубку шашкой мне часы серебряные вручил да и направил в приказном порядке меня под Ленинград на курсы. Я ж не знал, что это такое. Оттуда я через полгода вышел уже по третьей категории — кубик в петлицу. И на взвод. В тридцать пятом аттестовали на старшего лейтенанта. А в тридцать восьмом эскадрон поручили, шпалу кинули и медаль ''ХХ лет РККА'' на грудь повесили. Удовлетворил твое любопытство?
— Угу, — промычал я, потому как в это время затягивался табачным дымом.
— Что еще хочешь знать? Не стесняйся.
— А расскажите про Гражданскую войну.

3.

На третий день жизни мне наконец-то дали выспаться. Всласть. Проснулся я только после того как репродуктор включили.
''Кайфоломовы. Я бы еще притопил минуток так сто двадцать в охотку'', - подумал я, не открывая глаз, зевая, и пропуская мимо ушей слова диктора, читающего сводку с нудным перечислением трофеев Юго-западного фронта.
А когда открыл глаза, то меня порадовал шедший за окном густой пушистый снег. ''И погода нелетная сегодня'', - отметил автоматически.
Из динамика наконец-то вылетело что-то конкретное не про трофеи: ''В течение ночи на третье января наши войска вели бои с противником на всех фронтах''.
Затем на три голоса радио запело мелодичные украинские народные песни и под них как раз внесли завтрак, как поросенка с цыганским выносом в ресторане. ''Кстати, откуда я знаю про поросенка с выходом?''
На завтрак сегодня для разнообразия к манке прилагался толстый шматок омлета. А вместо чая был кофе с молоком, бачковой, судя на вкус. С заранее растворенным сахаром.
— Вот и до нас доехали ''Яйца Черчилля'', - хохотнул Коган, приступая к трапезе.
— Какие ''Яйца Черчилля''? — мы трое спросили его, чуть ли не хором.
— Яичный порошок американский, который они поставляют в Англию в долг, как антифашистскую помощь соратникам в борьбе. А та продают его нам, — пояснил политрук.
Сделал театральную паузу и добавил.
— За наличное золото.
— Нашел чем удивить, — махнул рукой Раков. — Вот если бы англичанка нам его задарма давала, тогда я бы подивился в каком лесу медведь сдох.
— Ешьте омлет пока теплый, — строго указал кавалерист. — Золотой же. Жалко будет его холодным жрать. Кстати, какой день недели сегодня?
— Суббота, — сообщила нянечка, пришедшая забирать казенную посуду.
После еды, перекура, мыльно-рыльной экзекуции хромого брадобрея, таблеток и декокта повели меня на лечебную физкультуру. Пока еще в гипсе и на костыликах.
Девочка, которая была приставлена к тренажерам в просторном зале, старалась быть со мной строгой. Как она забавно звенящим голосом произносила слово ''больной!'', кося на меня карим глазом, как лошадь в упряжи. Но, увы, такой типаж мне не нравится. Пройдет пять-шесть лет, и она станет похожа на тумбочку. Уже сейчас талии считай что нет. Это при практическом отсутствии вымени.
Толи дело Сонечка…
Закрыл глаза. Улыбнулся. Представил Соню и… закачал ногой в этом пыточном инструменте с противовесом.
— Медленнее, больной, ещё медленнее. Нагрузка спортивного снаряда должна быть на мышцы равномерной, — третировала меня медичка.
— У меня нога под гипсом чешется, — пожаловался я.
— Чешется — хорошо. Чешется, значит, выздоравливает, — прочитали мне нотацию. — Для того доктор вам и прописал занятия ЛФК.
И вся забота о раненом герое.
Потом, отпустив очередную строгую порцию оральных указивок, а тактильно поправляя мне ногу в тренажере, она перешла на поглаживание моей ноги выше гипса, спрашивая с придыханием.
— А это страшно: идти на таран?
Ого… со мной уже заигрывают!
— Не помню, — честно ответил я.
Тут дверь открылась, влетел Коган. ''Сегодня день такой… День обломов. С утра мне, сейчас медичке'', - улыбнулся я.
— Больной вы мешаете проводить процедуры, — окрысилась на политрука девица.
— Ойц, только не надо, мадам, драматизма и излишних страданий… — повертел он перед ее носом единственной рукой. — Мне совсем без надобности та нога красного командира, в которую вы вцепились как в золотой запас страны советов. Так пара вопросов, пара ответов и я удалюсь в голубую даль и даже исчезну из ваших девичьих грез.
— Только по-быстрому, чтобы доктор не видел, — нехотя разрешила медсестра.
— Ари, ты прибыл к нам в палату нагой и босый как их тех ворот, что валит весь народ. У тебя с собой вообще никаких вещей не было? — затараторил политрук.
— Саш, если б я помнил, — качнул я ногой.
Тренажер ответил скрипом.
— Погоди ногой болтать. Ты курящий. Значит, спички или зажигалка хотя бы должны были быть, раз — предположим, папиросы ты все скурил? Логически рассуждая… Опять-таки из полка тебя за прошедший месяц скорее всего проведали… Гостинцы привозили? Или нет? Не поверю, чтобы лётчики без гостинцев в госпиталь пришли.
— Саш, спрашивай у персонала, — ответил я ему, подколов. — Логически рассуждая. Я ничего не помню.
И в свою очередь спросил его о главном.
— Ты лучше скажи мне как комиссия прошла?
— Комиссия как комиссия, — дернул Коган щекой, — ничего неожиданного. Не годен к строевой. Ограниченно годный к нестроевой в военное время. Ты ожидал для меня чего-то другого?
— Да, — улыбнулся я.
— Догадливый… — улыбнулся мне в ответ Коган. — Мне предложили занять должность политрука госпиталя. Этого госпиталя. С оставлением меня в рядах Красной армии. Даже комнату в Москве пообещали.
За моей спиной медичка сказала.
— Ой!
— Здорово, — образовался я за приятеля. — Тогда у нас точно появятся артисты в палатах? Полковник будет счастлив.
— Какой полковник?
— Лысый, — напомнил я ему. — Комдив — анекдотчик.
— Нет уже того полковника. Помер.
— Как помер? — удивился я. — Такой живчик был.
— Как поц. Вот стоял и упал. И больше не дышит. А в палатах артистов у нас и так достаточно. Я бы даже сказал — клоунов. Полная самодеятельность, — хохотнул он. — Но ты прав. Должен этим кто-то заняться персонально. Ладно, я побежал, — протянул он руку для пожатия. — Белье сдавать, форму получать, бумажки выправлять…
— Беги. Комиссарь, — пожал я его ладонь.
— Не… комиссарить мне рано, — ответил он на ходу. — Комиссар в госпитале есть. Полковой комиссар Смирнов. Я ему в помощь буду.
У двери он обернулся и подмигнул.
— Газеты по палатам вам читать. С мелодекламацией.
— А что такое мелодекламация? — спросила медичка, когда за Коганом захлопнулась дверь.
— Не помню, — честно ответил я.
— Не интересно с вами разговаривать, — заключила девица. — Переходим к следующему снаряду.
Когда я вышел из кабинета ЛФК то оторопел от толп народу, рассекающего по обычно пустоватым госпитальным коридорам. И в военной форме и в гражданке. Мужчин и женщин. Женщин было больше. Они меня чуть с ног не снесли. Упал бы точно, если бы меня две женщины лет двадцати пяти в форме, в шинелях и буденовках, вовремя не подхватили.
Буденовки у них были мастерски пошитые. На лбу зеленая звезда с малиновой окантовкой. В центре ее кокарда — обычная эмалевая звездочка. Петлицы также зеленые с малиновым кантом. На каждой шпала! Над шпалой золотистая чаша со змеей. Военврач третьего ранга. Звание равное армейскому капитану. Коган меня в местной геометрии рангов первым делом просветил.
И сами девушки такие ладные, аккуратные. Длинные шинели по фигуре ушитые. Ремнями крест-накрест перевитые. Да еще в островерхих буденовках. Очень они напоминали шахматные фигурки.
— Извините, мы не нарочно, — проворковала одна врачиха, устанавливая меня вертикально, пока ее подруга подбирала мой костыль с пола.
— А чтобы подобного не случилось с вами снова, мы вас проводим до палаты. Где она? — даже не предложила, а потребовала другая.
— На втором этаже, — только и успел я проблеять.
У лестницы я все же спросил в честь чего сегодня в госпитале демонстрация.
— Формируются санитарные поезда. Эвакуационные. Мы их штатный персонал. Нас по такому случаю даже раньше на полгода из института выпустили. Так, что все выходные вам тут будет тесно и шумно. Я — Маша Шумская, Она — Лена Костикова. А вы?
А я схулиганил перед девчатами в не обмятой форме.
— Герой Советского Союза старший лейтенант Ариэль Фрейдсон. Честь имею.
— Так уж и герой, хватит заливать, — девчонки даже остановились.
Я обиделся. Вынул из кармана халата газету, развернул и дал им почитать.
Врачихи на внешность были обычные. Не красавицы и не уродки. Форма им шла. Особенно буденовки.
— Ой, и правда герой, — прикрыла губы ладошкой Костикова.
— А может он и не Фрейдсон вовсе? — заосторожничала Шумская.
— Ведите уж меня в палату и там спросите, как меня зовут, — предложил я, отбирая у них газету.
В палате Коган натягивал на свои кривые ноги галифе из синей диагонали. Они у него были английского фасона: очень узкие внизу и в коленях, а аккуратные ''уши'' начинались на ладонь выше колен.
— Ойц, мадамы, пардоньте, — он резко повернулся к нам спиной, демонстрируя свой плоский зад с отвислыми на нем кальсонами. — Один момент.
Натягивать тесные галифе, да еще одной рукой ему было неудобно, и он замешкался, неловко дергаясь.
На помощь ему бросилась Шумская. Толкнула Когана ненароком, и они чуть не грохнулись ниц на кровать, но кавалерист вовремя схватил военврача за хлястик шинели. Хлястик затрещал, выстрелил пуговицей, но удержал.
Они вновь приняли вертикальное положение, и в три руки довольно быстро галифе оказалось на положенном месте. Через минуту врачиха уже выговаривала политруку, что с таким тесным галифе надо носить шелковые кальсоны. Не иначе.
— Они и были у меня шелковые, — Коган густо покраснел. — Да вот пока мне руку отрезали, кто-то их спёр.
При этом политрук неловко пытался надеть правой рукой на левое плечо подтяжку. С правой стороной он справился лихо.
Шумская помогла ему и с подтяжкой и с габардиновой гимнастеркой и с портупеей без кобуры.
Коган стал выглядеть браво. Особенно блестя медалью ''За боевые заслуги'', но все портил свободно висящий левый рукав с сиротливой красной звездой. Наконец и его заправили за ремень.
— Позвольте представиться, — слегка наклонил он разлохмаченную голову перед женщиной. — Старший политрук Александр Коган. Политрук этого богоспасаемого заведения.
— Так это вы нам должны читать лекцию о международном положении? — спросила Костикова.
— Не буду отказываться от такой чести, — вскинул подбородок Коган.
— А что же вы тогда одеваетесь в палате раненых?
— А где ещё, если я утром лежал на этой койке в статусе раненого, — улыбнулся политрук.
Заглянул в палату доктор Туровский.
— Так… Это ещё что за митинг?
— Мы вашего ранбольного героя привели, Соломон Иосифович. По дороге позаботились, чтобы его не затоптали, — улыбнулась Шумская.
Доктор Туровский вскинул руку и упёр указательный палец в грудь военврача.
— Шумская.
— Так точно, товарищ военврач второго ранга, — бодро отрапортовала та. — Военврач третьего ранга Шумская. Представляюсь по случаю присвоения воинского звания.
— Э…. - палец врача уже смотрел в грудь другой военврача. — Костина.
— Костикова, Соломон Иосифович, — поправила она.
— Ну-с, девушки, поздравляю вас врачами. Не рано ли?
— Следующие за нами курсы будут выпускать уже по сокращенной программе. Нам, уж не знаю: за кого следует помолиться, засчитали полный курс.
— И как оно в новом качестве?
— Еще не поняли, Соломон Иосифович.
Улыбаются обе.
— Пошли отсюда, у меня договорим, — взял он девушек под руки.
У дверей обернулся.
— Коган.
— Слушаю вас, — вытянулся политрук.
— В морге у нас полковник Семецкий лежит. Хладный уже. Надо бы как-то траурно оформить… наглядно в холле. Это теперь ваша же епархия?
— Будет исполнено, Соломон Иосифович, — политрук перевел тональность разговора к больше интимности.
— Я надеюсь на вас, Саша, — улыбнулся ему доктор и повлек за собой девушек из палаты. Да так, что их пожелания нам выздоравливать мы услышали уже из коридора.
— А что с полковником, — спросил Раков.
— Надорвался от анекдотов, — буркнул Коган. — Жил грешно, да и помер смешно. Смеялся. Зашелся. Сердечный приступ. Не откачали… И так бывает.
Он был очень недоволен тем, что Туровский увел новоиспеченных военврачей от нас.
А Раков пожал плечами и снова стал терзать гармонь и петь по старенький дом с мезонином.
Данилкин остановил его и попросил сбацать что-нибудь веселого.
— … а то и так тут настроение траурное.
И Раков, не возражая, растянул меха и, смешно приплясывая на заднице, стал наяривать ''камаринского''.
— Пуговица! — вдруг воскликнул Коган, перебивая разухабистый мотив. Это нейтральное слово прозвучало у него как архимедова ''эврика''.
Подняв из-под кровати Данилкина пуговицу, отлетевшую от хлястика с шинели Шумской, Коган, как бы оправдываясь, заявил.
— Отдать же надо, а то нарушение формы одежды получается…
И исчез из палаты.
Я же растянулся на койке и, пока оставалось некоторое время до обеда, раскрыл кем-то принесенную мне книгу в простом картонном переплете, оклеенном бежевой бумагой, уже потертой. ''История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс''. Под редакцией комиссии ЦК ВКП(б). Одобрен ЦК ВКП(б). Москва. ОГИЗ. 1940 г.
Интересненько… Как они тут живут?
Обед принесли, когда уткнувшись в предисловие, осмысливал я утверждение, что данная книжка есть ни больше ни меньше как ''энциклопедия философских знаний в области марксизма-ленинизма'', в которой дано ''официальное, проверенное ЦК ВКП(б) толкование основных вопросов истории ВКП(б) и марксизма-ленинизма, не допускающее никаких произвольных толкований''.
От оно как…
Вовремя мне эта книжка на глаза попалась.
Особенно если я сам тут в этой ВКП(б) и состою.
Это очень хорошо для меня, что ''не допускающее никаких произвольных толкований''. Зубрить легче. Путаться меньше.
Бли-и-и-ин. Зовут меня Фрейдсон, а веду я себя как Штирлиц.
Знать бы еще: кто такой Штирлиц?
Лекция по международному положению состоялась через полчаса после обеда. В актовый зал госпиталя набилось народу как сельдей в бочку. И ходячие раненые, и госпитальный медперсонал, и врачи-фельдшера формируемых санитарных поездов.
В президиуме под накрытым красным сукном длинным столом сиротливо скучал комиссар госпиталя, а Коган с указкой в руке красовался у трибуны, где развесили большие карты мировых полушарий и отдельно Европы.
На трибуне стоял большой графин с водой и простой граненый стакан. Я еще ехидно подумал, что докладчику зараз три литра не выпить. Можно было поставить графинчик и поменьше.
Коган прокашлялся и хорошо тренированным голосом стал рассказывать, поясняя свою речь указкой по карте.
— Товарищи, сегодня знаменательный день. День, когда опубликована в ''Известиях'' подписанная в США на Вашингтонской конференции первого января Декларация двадцати шести стран или иначе Декларация объединенных наций. Этой декларацией в мире наконец-то окончательно оформилась Антигитлеровская коалиция, к созданию которой призывал товарищ Сталин с момента прихода фашистов к власти в Германии. Но тогда ведущие европейские страны решили, что им выгоднее провести политику так называемого ''умиротворения агрессора'' и в тысяча девятьсот тридцать восьмом году пошли на сговор с Гитлером в Мюнхене. Пытаясь подпихнуть бесноватого фюрера к походу на восток для уничтожения первого в мире государства рабочих и крестьян, так называемые ''европейские демократии'' отдали ему на растерзание Чехословакию, как впоследствии и Польшу.
Отдав Чехию немцам, англичане и французы одним росчерком пера вдвое увеличили военно-промышленный потенциал Германии, так как чешские заводы были основой военной промышленности Австро-Венгрии в первую мировую войну. И эти заводы теперь поставляют Вермахту танки, самоходные орудийные установки, самолеты, пушки, пулеметы и винтовки. Патроны и снаряды.
Одновременно эти так называемые демократии делали все от них зависящее, чтобы в предвоенный период сорвать мирные инициативы Советского Союза по созданию Антигитлеровской коалиции. Противодействовали в этом нам даже в мелочах. Но в мелочах весьма оскорбительных по дипломатическому протоколу. Так, к примеру, нашу делегацию возглавлял маршал Ворошилов, а французскую… какой-то пехотный капитан. Хотя дипломаты всего мира с Венского конгресса тысяча восемьсот пятнадцатого года исповедует принцип переговоров равных по статусу.
Мюнхенский сговор стран Запада с Гитлером и их противодействие объединению всех прогрессивных сил мира против фашизма оставляли в то время Советский Союз в будущей войне один на один с Германией. И наша страна, чтобы не быть втянутой в войну уже в тридцать девятом году пошла на заключение с Германией пакта о ненападении, который оттянул начало неизбежной войны на два года. И сейчас идет война для нас не один на один с Гитлером, как им этого хотелось, а когда у Гитлера вынужден висеть на холке бульдожьей хваткой Черчилль, за которым стоят США. Они не торопятся открывать второй фронт в Европе, и всё же мы не одни в борьбе с фашизмом, и не только морально. Они все же вынуждены драться с немцами на второстепенных фронтах в африканских пустынях и средиземноморских островах.
Основные государства, подписавшие Декларацию двадцати шести это… — указка политрука со стуком затыкалась в карту мира, — Советский Союз, Североамериканские соединенные штаты, Великобритания и Китай. К ним присоединились свободные государства: Австралия, Гаити, Гватемала, Гондурас, Доминиканская республика, Индия, Канада, Коста-Рика, Куба, Никарагуа, Новая Зеландия, Панама, Сальвадор и Южно-Африканский союз. И даже оккупированные Германией и Италией страны нашли в себе силы и мужество прислать своих представителей на конференцию в Вашингтон и подписать эту декларацию: Бельгия, Греция, Люксембург, Нидерланды, Норвегия, Чехословакия и Югославия.
Самое главное в этом событии даже не то, что все страны-подписанты обязались использовать все свои военные и экономические ресурсы против находящихся с нами в войне участников Тройственного Берлинского пакта тысяча девятьсот сорокового года, иначе называемые осью Рим-Берлин-Токио, и сотрудничать друг с другом в этом святом деле. Главное, все эти страны объединенных наций обязались не заключать с Германией и ее сателлитами не только сепаратного мира, но даже перемирия до безоговорочной капитуляции врага…
Слушал я Когана и все это время меня не оставляло ощущение, что всё это я уже где-то слышал или читал. И могу даже сказать, чем все это закончиться. Но как-то я сам себе еще не слишком доверяю. Но ладно я… А вот народ на Когана смотрит разинув варежку. Так и дослушали до лозунгов…
— Да здравствует великий Сталин! Да здравствует коммунистическая пария — вдохновитель и организатор всех наших побед! Да здравствует Красная армия! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!
Положив указку на трибуну, политрук налил половину стакана и под аплодисменты вкусно выпил воду.
— Но ведь Англия вроде как помогает нам. Материально, — раздался густой голос из зала. — Я вот воевал на подаренном английском танке ''Валя-Таня''. Правда, недолго. Сожгли его фашисты.
— Подарили… За золото, — спокойно ответил Коган. — Как и в первую мировую войну, когда Англия помогала Российской империи только за наличное золото. Так и сейчас Англия помогает нам за золото. Империалистов не исправить. У них на первом месте нажива везде и всегда. Но… мы пошли на это сознательно, потому как эвакуированные за Урал и выросшие в чистом поле заводы только сейчас начинают давать продукцию в полную силу. Надеюсь, что поставки из Америки в долг с оплатой после войны будут нам полезнее английской помощи.
— Что можно считать началом мировой войны? — пискнул девичий голосок из третьего ряда. — Какое событие?
— Большинство комментаторов и у нас и на западе называют дату первое сентября 1939 года. Но… в этот день началась не мировая, всего лишь германо-польская война. И началась она как региональный конфликт, также как нападение Италии на Эфиопию в 1935 году или нападения Японии на Китай в 1937 году. Но вот объявление войны самой Германии со стороны Англии и Франции и их колоний третьего сентября 1939 года моментально превратило германо-польский конфликт в мировую войну, которая грохочет сейчас по всей планете. Итак, начало второй мировой войны 3 сентября 1939 года. Остальные страны уже присоединялись к тому или иному военно-политическому блоку. И так было до нападения фашисткой Германии на СССР. Для нас эта война является справедливой, освободительной… воистину Отечественной, каковой являлась в начале девятнадцатого века война против Наполеона. И будьте уверены, товарищи. Победили Наполеона, победим и Гитлера. Нет в этом никаких сомнений. А Бонапарт ведь в восемьсот двенадцатом году Москву даже взял и сжег…
Вечер вопросов и ответов продолжался до ужина.
На помощь политруку пришел комиссар. Говорить так красиво и эмоционально как Коган он не умел, но говорил грамотной речью. Хотя и суховато.
После ужина была баня, куда мы вместе с Данилкиным шкандыбали уже сами, а Ракова на носилках носили санитары.
Выдала мне пожилая угрюмая санитарка с отёчными ногами бахилу из клеенки на завязках — гипс не мочить, кусочек темно-коричневого хозяйственного мыла и лыковую мочалку — пучок плоских пластин древесного луба. И терли мы друг друга этим предметом народной пытки с плохо пенящимся мылом, аж похрюкивая от удовольствия и только и сожалея, что парной тут нет, как нет.
— А смена белья будет? — кто-то крикнул сквозь туманную взвесь испарений от противоположной стены мыльни.
— А как же, — подхватил Раков, — наша палата будет меняться с вашей.
Но свежее белье всё же выдали. Даже новое совсем. Ни разу не надёванное. Везёт мне — чуть ли не каждый день белье меняют.
— Кто знает: завтра кино показывать будут? — спросил Раков перед сном.
— Коган вернется — у него спросишь. Он теперь здесь главный по развлечениям, — ответил ему Данилкин. — Если вернется в палату…
Судя по тому, что стол в палате занят рулоном ватмана, коробкой разноцветной гуаши, пузырьками с тушью и прочими агитационными принадлежностями политрук в нашу палату возвращаться планировал.
Кавалерист помолчал немного и добавил.
— А все-таки… что ни говори…. но ходить, пусть и на костылях… гораздо лучше, чем лежать пластом. Ничего, братва… Будем жить… Назло врагам. Они рушат, а мы все опять отстроим… красившее, чем было. Обязательно. Ариэль, курить будешь?
— Спасибо, но не хочется что-то, — ответил я.
Мне не хотелось курить. Мне хотелось Сонечку. Но ее и сегодня в госпитале не было.
Я спал. Мне снился зеленый крапивный болгарский шампунь в прозрачном пластиковом флаконе, в руках моих зажаты две голубые поролоновые губки — мягкие, нежные, в срывающихся хлопьях пышной мыльной пены. А между этими губками зажмурив глаза, счастливо улыбаясь, вальяжно потягивалась голенькая Сонечка, благодарно принимая от меня необычную ласку.

4.

Утром подняли меня еще до подъема тихой побудкой.
Дежурная сестра с заспанным мятым личиком равнодушно выдала мне баночку из-под майонеза, пустой спичечный коробок и одноразовый деревянный шпатель которым доктора любят лазить в глотки пациентам, приговаривая: ''Скажите а-а-а-а…''. Молча зевнула, типа, что с мен взять кроме анализа и махнула рукой в сторону туалета. Подождала меня в коридоре и отвела меня в полуподвал. Причем мои вымученные с ранья анализы она торжественно несла впереди в эмалированном судне таком кривом. Коробок завернула в оберточную почтовую бумагу и подписали ''Фрейдсон'', чтобы случаем не перепутали. А баночку сверху закрыла пергаментной бумагой и замотала такую импровизированную крышку ниткой, а вот подписывать не стала. Никакой логики в действиях.
Оглядывал я всю дорогу аппетитные колыхания симпатичной медсестричкиной кормы, припомнился мне анекдот армейский. Генерал на пенсию выходит, медкомиссия, анализы… Медсестра ногу подвернула и баночку с его мочой разбила. Испугалась. По-быстрому осколки замела, замыла, другую баночку достала и сама в нее напрудила… и шито-крыто все.
На следующий день вызывает генерала начальник госпиталя и, мнясь, ему сообщает.
— Все у вас в порядке, товарищ генерал. Разве что вот… по анализу мочи выходит, что вы беременны, — и руками разводит, мол, я тут не виноват.
— А что?… — генерал спокойно подкручивает ус. — Все может быть. Все может быть. По службе тридцать лет сношали не вынимая.
А вот, наконец, и лаборатория в белом кафеле вся, в белой мебели. Стекло кругом в самых разнообразных видах как в террариуме, в котором живет… черепаха Тортилла. Нет, женщина, конечно, даже в белом халате и со шпалой в зеленой петлице, но уж больно похожа. Фигура плоская, шея кожистая, нос крупный, рот широкий и очки с толстыми линзами. Лет так сорока. Ровесница века…
— Доброе утро, молодой человек, — здоровается она, кивая белой шапочкой-таблеткой. — Садитесь, вот сюда. Костылик можете пока отставить в сторонку. Буду вас вампирить. Пить вашу пролетарскую кровь.
— Я из крестьян, — возражаю из вредности.
— Мда?… — поднесла она какой-то бланк почти вплотную к очкам. — А написано Фрейдсон. Вы из-под Одессы?
— Нет, я с Урала.
— Еще интереснее, — улыбнулась врачиха. — Точно сны Фрейда. В Гражданскую там застряли?
— Не помню. Я теперь много чего не помню. Я об землю без парашюта упал. С тех пор и не помню… Простите, не знаю вашего имени-отчества
— Ой, что это я так… — смутилась врачиха и представилась. — Берта Иосиповна Гольд, биохимик.
— Берта Иосифовна, — повторил я, мягко ее поправляя.
— Никак нет, — улыбнулась врачиха. — Именно Иосиповна. Через букву ''Пэ''. Именно так моего отца писарь в кантонисты записал. Давно. До исторического материализма еще. Вы крови не боитесь?
— Я вообще-то, Берта Иосиповна, Герой Советского Союза, — надулся я. Мне вдруг стало за Фрейдсона обидно.
На что биохимик Гольд только что руками не всплеснула.
— Ой…. Не видала я героев, которые от вида собственной крови в обморок брякаются как барышни на выданье в мужской бане. Хотя чужую лили только в путь. Только честно — боитесь?
— Не знаю, — честно ответил я. — Не видел я еще своей крови после того, как воскрес.
Врачиха засмеялась заразительно. А отсмеявшись, по-доброму так предложила.
— Вы чаю хотите?
— Очень хочу, — сознался я.
Меня еще не кормили и не поили. Даже водой.
— Тогда ускоряем процесс… давайте сюда ваш пальчик. Кровь надо брать натощак. И можете отвернуться. Ваша мужественность в моих глазах не пострадает. Я вспомнила, что слышала о вас. О вашем беспарашютном падении.
Говорила, а сама колола мне пальцы и цедила из них ярко-алую кровь по двум десяткам тонких трубочек. Потом капала на маленькие стеклышки, размазывала по ним капли моей крови тонким слоем. И напоследок большим толстым стеклянным шприцом откачала у меня из вены грамм сто темной бордовой крови, больше похожей на выдержанное вино сорта ''нэгро''.
Крови я не испугался. О чем с гордостью тут же заявил врачихе.
— А почему у меня анализы только сегодня берут? — поинтересовался.
Врачиха усмехнулась.
— Я тут служу только по выходным. А так по жизни я научный сотрудник Института биохимии в Академии наук. Летом сбежала на фронт, так как я все же окончила медицинский, а не биофак или химфак университета как остальные у нас… И посчитала, что я не вправе отсиживаться в тылу. Но академик Бах пожаловался лично Сталину, что военные отняли у него ''руки'' по важнейшей теме ''химии ферментов''. И меня вернули обратно аж из Смоленска как нашкодившую кошку под конвоем. Вот так вот, — вздохнула она горестно. — Не вышло из меня героини. Увольнять меня из армии не стали, поступили хитрее. Главсанупр определил меня сюда врачом-лаборантом и тут же отправил в местную командировку в Академию наук — Баху с Опариным на расправу. Но один день в неделю я обязана отработать на армию, — улыбнулась она. — Так что живу без выходных.
Оставив возню с кровью, врачиха срезала с меня клок волос из-за уха, собрала стриганки с ногтей, кусочки кожи… все это разложила по разным коробочкам.
— Это зачем? — удивился я.
— Приказано сделать вам полное обследование, включая биопсию и сравнить с теми анализами, которые я делала при вашем первичном поступлении сюда. Я только исполнитель. — Берта Иосиповна снова поднесла вплотную к очкам какой-то листок и прочитала, — двадцать восьмого ноября прошлого года.
— Как же вас с таким зрением в армию призвали? — удивился я.
— Я их таблицу выучила наизусть. А очки одела такие, чтобы только видеть, куда окулист указкой тыкает, — цыкнула врачиха зубом этак с гордостью. — Ну вот, как раз и чайник вскипел. Вы любите чай пить покрепче или пожиже? А то академик Бах как придет к Опарину в лабораторию, то всегда приговаривает, что ''хозяин русский, а чай жидок''.
— Если есть такая возможность, то покрепче, — улыбнулся я этой доброй женщине.
Мы пили чай, наслаждаясь процессом. С вкуснейшими горчичными сушками-челночками.
Потом только я пил чай, а Берта Иосиповна быстро манипулировала трубочками, пузырьками и реактивами, не уставая говорить со мной о химии, в которой я неожиданно проявил вполне приличные знания. Откуда я это знаю? Не спрашивайте, тогда я не скажу вам куда идти. Не знаю! Но… знаю. Такой вот парадокс.
— Вы не тем занимаетесь по жизни, — в конце беседы заявила Берта Иосиповна, — в вас пропадает исследователь с широким кругозором. Если вас комиссуют, то я готова составить вам протекцию к нам в институт.
— Я летать люблю. И к тому же у меня нет образования, — отмахнулся я.
— Зато есть Золотая Звезда, которая откроет вам двери любого учебного заведения. Можно ведь и вечером учиться? — наставительно наседала она.
''Мышь, высохшая в лаборатории'' — так называл таких женщин один из моих знакомых. Кто?.. Не помню.
— Вы успели защитить диссертацию? — сменил я тему. Человек… любой человек все же охотнее всего говорит о себе любимом.
— Нет, — улыбнулась она. — Сбежала на фронт. Как из-под венца. А потом ученый совет эвакуировался в город Фрунзе. Но какие мои годы… Вернется Академия из Средней Азии — защищусь.
— Берта Иосиповна, а кому понадобились мои повторные анализы?
— Вашему лечащему врачу и этому… Ананидзе, — прыснула она в кулачок.
Так… Опять Ананидзе. А я уж было расслабился. Грешным делом подумал, что на воду дует доктор Туровский, раз молоком обжегся.
Ладно…
Еще не вечер…
Не будем упиваться грядущими бедствиями.
Может еще и пронесет.

В палату вернулся как раз к утренней сводке.
''В течение ночи на четвертое января наши войска вели бои с противником на всех фронтах. Заняли ряд населенных пунктов и в их числе город Боровск'', - вещала черная тарелка красивым женским голосом. — 'За третье января уничтожено девятнадцать немецких самолетов. Наши потери пять самолетов. Части нашей авиации уничтожили двадцать три немецких танка, три бронемашины, более двухсот девяносто автомашин с пехотой и грузами, около ста повозок с боеприпасами, автоцистерну с бензином, взорвали склад с боеприпасами, сожгли четыре железнодорожных эшелона. Рассеяли и уничтожили до двух полков пехоты противника''.
— Обхода еще не было? — спросил я, после того как закончилась сводка.
— Дык, и завтрака еще не было, — откликнулся танкист. — И брадобрей пока не появлялся.
— И политрук наш куда-то свою однорукую шкуру занес, — добавил кавалерист. — Курить пойдем? Пока время есть.
— Хорошо, что я бросил эту вредную женскую привычку, — сделал Раков многозначительную рожу.
— Почему женскую? — купился Данилкин.
— А ты присмотрись. Бабы так до войны табак не смолили.
— У нас, между прочим, в стране половое равноправие, — заметил я. — Что и отражается в продпайке на табачном довольствии.
— У-у-у-у-у… Уже начитался, — Раков взял баян и отвернувшись от нас заиграл ''Старенький дом с мезонином''.

А после завтрака понеслось… ЛФК, динамические мышечные нагрузки и реакции на них, разве что бегать не заставляли, зато приседал на одной ноге, держа гипс на весу под секундомер до и после. Такое ощущение, что меня проверяли на готовность к вступлению в отряд космонавтов.
В палату приполз исключительно на морально-волевых. Упал на койку и тупо уставился на то, как Коган ваяет на ватмане траурное объявление по полковнику Семецкому.
— Саш, ты случаем на художника не учился? — спросил, глядя, как четко он выводит буковки гуашью.
— Нет. Специально не учили нигде, разве что только в бойскаутах. При НЭПе еще. Но считаю, что пропагандист должен уметь все: и писать, и рисовать, и грамотно речь толкать. Все сам.
— Как же ты тогда коммунистом стал? — удивился Раков, что даже прекратил свое тихое пиликанье на баяне. — Из бойскаутов-то. Я мальцом помню, как они с пионерами дрались. Сурово махались. Даже шестами, с которыми ни те, ни другие не расставались.
— Люди, Коля, к коммунизму приходят разными путями, — не отрываясь от своего занятия, ответил Коган. — Но потом уже идут, глядя в одну сторону — в светлое будущее.
— Прервись. Покурим, — напросился я.
— Покурим, — согласился политрук. — И конника с собой возьмем. Пойдешь, Иван? — посмотрел он на Данилкина.
Иван кивнул.
А Коган продолжил.
— Кстати я выяснил, что все твои вещи, в том числе и папиросы которые тебе и твои товарищи с полка притащили и в пайке выдали за декабрь, уполномоченный Ананидзе забрал из той палаты, в которой ты до морга лежал. Ну и пьянку же вы там устроили по поводу твоего награждения. Героическую. Где только столько хорошего спирта достали? А на Новый год добавили. Ты и окочурился с перепою в новогоднюю ночь. Пришли вас проведать — все в лежку. Только остальные храпят мертвецки, а ты упился до полной потери пульса. А еще еврей… Вот тебя в морг и снесли. Так что выцарапывай теперь у уполномоченного свое тряхомудие. А там, как сказали — твои летуны с полка ПВО тебя ''Дюбеком'' да 'Северной Пальмирой'' побаловали. — Данилкин на этом месте присвистнул коротко, — И со спиртом тоже они, наверное, расстарались, потому как называли тот напиток мною допрашиваемые загипсованные личности ''ликер Шасси''.
Разогнулся. Осмотрел свое творение, массируя единственной рукой поясницу.
— Ну вот, пусть теперь просохнет, а мы пока покурим и вы — рукастые — мне эту наглядную агитацию повесить поможете в холле.

В обед, поедая пустые капустные щи, я уже вполне успокоился и подумал, что ''тараканьи бега'' отменяются, как меня через дежурную сестру вызвали к товарищу Ананидзе.
''Перетопчется, — подумал я. — Мясные биточки с картофельным пюре да с подливой я тут не оставлю. И вообще у меня законный обед. Вот и пусть этот Ананидзе чтит Устав''.
Кабинет особиста был… если одним словом, то аскетичный. Ничего лишнего. А то, что есть весьма скромного облика.
Сам Ананидзе оказался маленьким плотным в смоль чернявым с глубоко сидящими колючими карими глазками. Казалось, он родился с шилом в заднице. Просто посидеть спокойно пять минут не мог. Вечно вскакивал и нарезал круги по кабинету. Может именно поэтому протокол вел приткнувшийся в углу молодой молчаливый сержант госбезопасности с сытой мордой, однако, носящий в петлицах вместо треугольников по два кубаря. Сам Ананидзе к моему удивлению хвастал комиссарской звездой на рукаве гимнастерки и именовался званием ''политрук''. В петлицах он гордо нес такие же три кубаря, что и мне положены. Возраста он был на взгляд неопределенного.
— Опаздываете, товарищ, — встретил меня уполномоченный недовольным тоном.
Я нарочито постучал костылями по полу и заявил на такой прикол с его стороны.
— В следующий раз посылайте за мной двух рысаков с носилками. Будет быстрее, чем я сам на костылях пришкандыбаю. И то только после обеда. Так зачем я вам понадобился?
— Т-а-а-ак… — протянул Ананидзе, наморщив лицо. — Побеседовать с интересной личностью. Присаживайтесь. Меня зовут младший лейтенант госбезопасности Ананидзе Автондил Тариэлович. Мой ассистент — сержант госбезопасности Недолужко Сергей Панасович. Я уполномоченный Особого отдела по Первому коммунистическому красноармейскому госпиталю.
— Тогда почему на вас форма политрука? — спросил я.
— Приказ наркома обороны. Вы такой не помните разве?
— Нет, — пожал я плечами. — Не помню.
— Тогда не будем терять время. Побеседуем? — предложил он.
Сержант в углу в разговоре участия не принимал. Прикидывался ветошью. Очинял карандаш. Аккуратно и неторопливо.
— А мы что делаем? — удивился я.
— Треплемся мы, — ухмыльнулся чекист, — а должны беседовать. Я же должен в ходе этой беседы вам задать несколько вопросов.
— Спрашивайте, — разрешил я ему и мой тон чекисту явно не понравился. Это видно было по его лицу.
Первый его вопрос меня прямо ошарашил.
— Ваше имя, отчество и фамилия?
— Ойц! — скопировал я Когана. — Как будто вы его не знаете? — удивленно спросил я.
Спрятав свое раздражение, особистский политрук Ананидзе практически спокойно пояснил.
— Ведется протокол, так положено. А что я знаю или не знаю это не существенно. Существенны только ваши ответы.
Сказал бы я им что положено, на кого положено и как положено, но доктор позавчера предупредил, что надо быть терпеливым и, по возможности, вежливым.
— Мне сказали, что зовут меня Ариэль Львович. Фамилия — Фрейдсон.
— Кто сказал?
— Доктор Туровский, военврач второго ранга.
— А сами вы что скажете, без Туровского.
— Не знаю. Точнее, не помню.
И так по всей паспортной части анкеты прошлись. Ананидзе старался быть терпеливым и только один раз сорвался. Когда я, усмехнувшись ему в лицо, заявил что переспрашивать по нескольку раз уже известную ему информацию про мою национальность — это как бы ''за гранью бобра и козла''. И добавил.
— Вы антисемит?
У Ананидзе даже акцент прорезался.
— Гинш! Ты чито себе думаешь, что если грузин вспильчивый, его дразнить можно? Да? Умный. Да? У нас такие умные свои мозги на параше высирают. Понял. Да?
— Не понял, — честно ответил я. Никакой вины я за собой не чувствовал.
Сержант-протоколист оставался невозмутимым как олимпийский бог и только химическим карандашиком чиркал себе по бумаге плохого качества. А особист к моему удивлению быстро взял себя в руки, успокоился и уже совершенно без акцента задал очередной вопрос.
— То есть вы без посторонней помощи не можете ответственно заявить, что вы это и есть старший лейтенант Фрейдсон? Летчик-асс. Тысяча девятисот семнадцатого года рождения.
Я пожал плечами.
— Прошу вас отвечать на поставленный прямо вопрос, — снова особистский политрук вскочил со стула и стал ходить по комнате за моей спиной, постукивая ладонями по ляжкам.
Сознаюсь, это слегка нервировало.
— С момента моего воскрешения, — я постарался говорить спокойно и подбирать слова, — я помню только то, что произошло после этого знаменательного события. Что было до него — вся моя жизнь, для меня сокрыто мраком. В том числе и мое имя.
— Вот, — с удовольствием заключил Ананидзе, — Сержант, прошу обязательно включить последний ответ в протокол. — Это очень важно. А за что вы получили орден?
— Не помню.
— В какой летной школе учились? В каком городе?
— Не помню.
— Когда школу Абвера закончили?
— Не помню.
— Вот ты мне и попался, — обрадовался Ананидзе, — гнида фашистская. Шпион гитлеровский.
— Я не могу быть гитлеровским шпионом — я еврей, — спокойно ответил я.
— Ой-ой-ой… — гаерничал чекист. — Как будто мы евреев не видели в роли немецких шпионов. Кстати, твоя подельница уже во всем созналась, встала на путь исправления и сотрудничества со следствием. И тебя во всем изобличила.
Он раскрыл папочку с крупным заголовком ''Дело'' и показал мне издали в ней подшитые листочки из школьной тетрадки в косую линейку с крупным округлым почерком. И даже помахал этой папочкой слегка.
— Бред какой-то, — наверное, глаза у меня стали круглыми.
— Откуда вы можете знать что бред, а что не бред? Вы же, назвавший себя Фрейдсоном, утверждаете, что ничего не помните. Или вспомнили, как вместе со свой подельницей — гражданкой СССР Островской Софьей Михайловной, тысяча девятьсот двадцать шестого года рождения, с преступной целью заменили в морге госпиталя труп умершего от ран Героя Советского Союза летчика Фрейдсона?
— Вам бы романы писать про майора Пронина, — усмехнулся я.
— Кто такой майор Пронин?
— Не помню.
Действительно не помнил. Фамилия ''Пронин'' как-то сама собой из меня выскочила.
— Мы проверим. Мы всех проверим. И Пронина вашего проверим. Мы все кубло ваше вычистим, — натурально слюной брызнул Ананидзе. — От карающего меча партии не скроется никто!
— Где Островская? — спросил я, весьма озадаченный.
— Там, где надо, — буркнул Ананидзе. — Мой вам совет: лучше сознайтесь сразу и сами. Чистосердечное признание облегчает вину.
— Наверное, облегчает, — ответил я на эту филиппику. — Только вот в чем вопрос: я ни в чем не виноват. Облегчать мне нечего.
— Запираетесь? Запирайтесь! Не вы первый не вы последний. Итак… по поводу вашей так называемой ретроградной амнезии вы обязаны пройти квалифицированную комиссию в специальном институте НКВД. И когда будем иметь на руках обоснованное заключение ученых о вашей вменяемости и нормальной памяти, то поговорим уже по-другому. А там и до трибунала недалеко. В Москве все недалеко. Хоть в этом вам повезло.
И стал писать какую-то бумагу. В двух экземплярах. Оторвался от этого занятия только один раз, когда сержант положил ему на стол протокол беседы.
— Пишите, что с ваших слов записано правильно, — пододвинул Ананидзе ко мне этот протокол. — И поставьте подпись.
— А если не подпишу? — спросил я.
На что особист заметил притворно-ласковым тоном.
— Не поможет. Мы с сержантом подпишем акт о том, что вы отказались от подписи и приложим его к протоколу. Будете подписывать?
— Нет, — твердо сказал я. — Это же беседа, а не допрос. Раз допроса нет, то, скорее всего, у вас и уголовного дела на меня нет. Меня из партии никто не исключал, чтобы отдавать под следствие.
По поводу членства в партии и уголовных дел меня в курилке Коган уже просветил. Коммунисты в СССР формально под суд не попадают. Их предварительно и своевременно исключают из партии. А если суд оправдает, то и в партии восстановят без проблем и без перерыва в партстаже.
''А Сонечку я тебе, гнида, не прощу…'' — подумал я мстительно.
Ананидзе снова перешел на наставительный тон.
— Нахождение вас в рядах партии не мешает органам проводить определенные оперативные мероприятия, — улыбнулся особист победоносно. — Сержант, проводите лицо называющего себя Фрейдсоном на психиатрическую экспертизу. Там уже ждут.
И протянул ему листок, который только перед этим исписал и даже поставил на него фиолетовую печать.
— Вставайте и пошли, — сказал мне сержант, надевая белый полушубок и затягивая на нем ремни. Листок, полученный от Ананидзе, он засунул в кожаную планшетку.
— До встречи, — кивнул мне Ананидзе. Он оставался в кабинете и даже не встал из-за стола, прощаясь. Вынул папиросу из черной картонной коробки и постучал ей о столешницу, другой рукой охлопывая карманы в поисках источника огня.
За дверью нас ждал еще один мордатый сержант госбезопасности уже в полушубке и валенках.
— Нам усим наливо, — сказал он негромко.
И рукой показал.
И все.
Неразговорчивые сопровождающие мне достались.
Мы пошли налево, и вышли в холл, где уже висело траурное объявление по полковнику Семецкому ''Смерть вырвала из наших рядов…''. Коган и Данилкин втыкали в щит объявлений последние кнопки. Данилкин держал, а Коган втыкал.
Я с сопровождающими прошел мимо них, кивнув успокаивающе.
Дальше был гардероб для посетителей, забитый шинелями личного состава формируемых санитарных поездов. За стойкой дремал седой дед в черной овчинной телогрейке поверх белого халата исполняющий видать сегодня роль гардеробщика.
Я, стуча костылями, направился в его сторону. Потому как резонно рассудил, что должны меня для улицы обмундировать соответствующе. Сержанты гебисткие оба сами в добротных романовских полушубках, валенках и меховых ушанках. На улице морозно не по-детски.
Тут меня окликнул второй сопровождающий. Недолужко все больше в молчанку играл.
— Куди, холера, побиг, — услышал я в спину.
— Как куда? — удивился я, оборачиваясь. — Одеваться для улицы.
— Не потрибно. У довгий направо и на вихид. Там у двори нас автобус чекаэ. В ньому пичь топиться. Жарко буде дюже.
— Не… так не пойдет, — покачал я головой и демонстративно покрутил босой ногой обутой только в тонкий кожаной тапок без пятки. — Не положено так красному командиру.
Недолужко стоял рядом и делал вид, что его это совсем не касается никак.
Второй сержант аж пятнами пошел по лицу от злости.
— А ну вороши милицями, жидок порхатий. Буде тут вин мени указвати що належить, що не належить.
Подскочил борзо ко мне и толкнул в спину, указывая направление. Я еле на ногах устоял.
Вот они — ''тараканьи бега'', - понял я. — Начались. И еще понял, что из госпиталя уходить мне нельзя, ни под каким видом. Пропаду, и звезда героя не поможет.
Уперся устойчиво костылями с паркет и лягнул со всей дури назад загипсованной пяткой этому гебистскому антисемиту в колено. Хорошо пошло. Давно известно, что чем больше шкаф, тем громче он падает.
Он и упал, заверещав, как хряк перед зарезанием.
— Ой, мамо, вин мене вбив. Ой, як боляче. Шмаляй його, Недолужко.
Недолужко, на ходу вынимая из кобуры пистолет, двинул в мою сторону. Молча. Ошибка было его только в том, что он подошел ко мне слишком близко.
А у меня в руках все же костыли. Твердые да длинные. И на гипсе я уже вполне уверенно стою.
Костылем снизу по запястью и пистолет улетел в сторону.
Наотмашь костылем по наглой упитанной морде. Нажрал, гад, ряшку на госпитальных харчах раненых объедая.
И еще тычком костыля в ''солнышко'' так, что он на задницу сел. А потом и лег.
Второй сержант гебешный все это время жалобно по-собачьи скулил с закрытыми глазами, обхватив руками травмированную коленку. В таком полушубке валяться на паркете ему было, наверное, мягко. И тепло. Не простудится.
Заорал и я.
— Тревога! Диверсанты! Тревога! Нападение диверсантов!
Не прекращая орать тревогу, подобрал пистолет от Недолужки с паркета. Оказался тривиальным ТТ. Осторожно оттянул затвор — ствол без патрона. Все по уставу. Стрелять в меня Недолужко не собирался, только попугать хотел.
Передернул затвор и повернулся. Вовремя, однако. Второй сержант, не переставая рюмить, подвывать и подскуливать, тянул из своей кобуры дрожащей рукой Наган.
— Стоять! Оружие на пол, иначе стреляю наповал, — в коридорном проеме политрук Коган картинно нарисовался в дуэльной позе, сжимая в кулаке вытянутой руки маленький треугольный пистолет богато блестящий хромом и никелем.
Дед в гардеробе тоже откуда-то вытащил короткий артиллерийский карабин и нервно дергал его затвор.
Сержант гебешный все же попытался дрожащей рукой поднять револьвер в мою сторону.
Коган выстрелил, выбив щепку из паркета рядом с валенком сержанта.
— Следующая пуля в голову, — уверенно сказал политрук. — Оружие на пол.
Сержант нехотя подчинился.
— Отбрось револьвер в сторону летчика.
Наган, вертясь, покатился по натертому паркету в мою сторону.
— Ари, подбери, — это Коган уже ко мне обратился, не спуская глаз с сержантов.
Я подобрал.
Комично, наверное, смотрюсь. В больничном халате. С загипсованной ногой, с костылями под мышками и в каждом кулаке по увесистой вороненой стрелялке.
Мужик в гардеробе стоял в полных непонятках — в кого стрелять? Вроде тут все свои. Но винтовку на всякий случай в нашу сторону направил.
Из коридора раздался топот тяжелых ботинок и через несколько секунд со стороны холла ворвались трое санитаров с винтовками, а за ними комиссар госпиталя с автоматом ППД в руках. Старой модели. Еще с рожком.
— Коган, объяснись: что происходит? — отдуваясь, потребовал полковой комиссар.
— Вот эти двое диверсантов только что попытались выкрасть из госпиталя Героя Советского Союза Фрейдсона.
Надо же, как Саша быстро соображает.
Но комиссар недоверчив.
— Кузьмич, это так? — спросил он гардеробщика.
— Точно так, товарищ полковой комиссар, эти в полушубках стали этого ранбольного пихать к дверям, а тот стал отбиваться от них костылями, поднял тревогу и кричал ''диверсанты'', - ответил он.
Недолужко лежал как бы без сознания, но ресницами хоть и редко, но подергивал. Из разбитого носа текла кровь тонкой струйкой. Главное, живой. Лишний грех на душу мне брать не хотелось.
Второй сержант, отставив тихий скулеж обиженной дворняжки, снова принялся за ''плач Ярославны'' но уже исключительно для комиссарского слуха.
— Вин мэнэ закатував. Вин мэни ногу поломав. Явне напад на спивробитника органив пры виконанни. Арештуйте його, товарищу комиссар, вин, стэрво, германьский шпигун, у-у-у-у-у… Ненавиджу!
— Этих горе-конвоиров освободить от верхней одежды и в процедурную — готовить к операции, — с ходу распорядился по поводу потерпевших сержантов, нарисовавшийся у гардероба с неизменном в последнее время окружении ''цветника'' медичек, доктор Туровский.
Медички тут же поспешили выполнить его указания.
— Планшетки их отдайте мне, — приказал комиссар. — И доложите что с ними?
— Перелом ноги у одного, сложный, и перелом носа у второго. Точнее надо осматривать в соответствующем освещении и необходимыми инструментами, товарищ полковой комиссар.
Туровский был собран, точен и уверен в своем диагнозе.
А вот комиссар впал в некую задумчивость.
— Богораза нет в госпитале. Сами будете оперировать? — спросил он врача.
— Зачем? — пожал плечами Туровский — В госпитале хирургов навалом именно сейчас. Пусть тренируются.
— Действуйте, товарищ военврач второго ранга, — отпустил его комиссар.
И вскоре, сдав шапки-валенки-полушубки сержантов в гардероб, санитары принесли для них носилки. Уложили и понесли.
— Недолужко, Вашеняк, что здесь происходит, черт возьми?! — О, и Ананидзе нарисовался для полного комплекта.
— Мени тут закатувалы, товарищу Ананидзе, — пожаловался Вашеняк с носилок, а Недолужко продолжал прикидываться ветошью.
— А вот это я как раз у вас и хотел спросить, товарищ Ананидзе, — повернулся к нему комиссар, одновременно делая рукой врачу знак, чтобы носилки уже уносили. — Куда ваши сержанты так усердно волокли товарища Фрейдсона? — комиссар сделал звуковой акцент на слове ''товарища''.
— Ничего особенного, — спокойно и уверенно ответил особист. — Рядовая практика. Отправка ранбольного на экспертизу в институт Сербского.
— Тогда у меня по этому поводу будет к вам несколько вопросов, — не отставал от особиста комиссар. — Во-первых — почему отправляете ранбольного за пределы объекта без соответствующего распоряжения начальника госпиталя. Я как комиссар такую бумагу не подписывал. Во-вторых, почему отправляете среднего командира на эту вашу экспертизу раздетым и разутым, когда на улице мороз минус двадцать два? В третьих, насколько мне известно, институт Сербского по выходным дням не работает.
— Тем более что комиссия из института Сербского сама будет у нас, здесь, завтра, — мстительно добавил доктор Туровский. — И никакой надобности в отъезде ранбольного за пределы госпиталя не было. И назначает такую экспертизу лечащий врач, а не сотрудник НКВД.
— Вот именно, товарищ Ананидзе, — почесал комиссар переносицу тыльной стороной ладони, в которой были зажаты ремешки сержантских планшеток. — Так что до выяснения всех обстоятельств я вынужден вас административно арестовать. Пока на сутки. Сдайте оружие.
— Но позвольте, товарищ полковой комиссар… — возмущению Ананидзе, казалось, не было предела, однако в рамках приличий.
— Не позволю, — обрубил комиссар. — Снимайте ваш ремень с кобурой.
— Но так не полагается, товарищ Смирнов.
— У нас ЧП. Будете упираться, товарищ Ананидзе, будете помещены на гарнизонную гауптвахту, вместо комфортабельной палаты в госпитале. На это власти моей хватит.
Ананидзе нехотя расстегнул портупею, потом пряжку и отдал комиссару ремень с кобурой и планшеткой. Глаза его при этом горели праведным гневом, но внешне он держал себя в руках. Куда только жизнерадостный ''живчик'' делся.
Я все это время так и простоял спиной к входным дверям с пистолетами в руках.
— И вы, товарищ Фрейдсон, отдайте мне свои трофеи, — потребовал от меня комиссар.
Я подчинился. А что делать?
Смирнов вложил пистолет и револьвер в кобуры Недолужко и Вашеняка, добавил к ним ремень Ананидзе и, походя, повесив всю гебистскую амуницию на единственную руку Когану начал распоряжаться.
— Ананидзе посадите в морг. Он снаружи запирается.
— В морг нельзя, товарищ комиссар, там труп Семецкого лежит, — возразил седоусый санитар с ''пилой'' старшины в петлицах, закидывая винтовку на плечо.
— Тогда в запасную каптерку в полуподвале и выставить снаружи вооруженный пост. Сержантов в процедурную уже унесли? Хорошо. То-то, смотрю, тихо стало. Коган и Фрейдсон ко мне в кабинет. За мной.
— Одну минуту, товарищ полковой комиссар, — вмешался политрук Коган.
— Что тебе еще? — поморщился комиссар. Видно было что вся эта ситуация ему крайне не нравится.
— Товарищ Ананидзе в Новогоднюю ночь, когда товарища Фрейдсона унесли в морг, произвел выемку его личных вещей в палате. Я считаю, что прежде чем отбывать административное наказание он обязан их вернуть законному владельцу.
— Резонно. Теперь все? Пошли. Сначала в кабинет к Ананидзе. В каптерку его уведут потом.
Капитан Данилкин, который так и оставался стоять, опираясь на костыли, в холле у траурного объявления по Семецкому, когда Коган побежал ко мне на выручку, увидев возглавляющего наше шествие распоясанного Ананидзе под вооруженным конвоем, уронил челюсть на пол, но глаза его мстительно засверкали. Не любят в РККА Особый отдел. Ох, не любят…
Коган ему только головой мотнул: ''скройся, мол''.
До кабинета Ананидзе дошли быстро, благо он располагался недалеко и к тому же очень хитро. Человек мог заскочить в этот кабинет, видимый лишь с одной стороны коридорного отнорка и то лишь на небольшом расстоянии. Что создавало информаторам Особого отдела видимость анонимности в глазах остального персонала госпиталя.
Комиссар сразу занял главное место за письменным столом, а Ананидзе усадили на традиционное место допрашиваемого. Остальные остались стоять. Мизансцена выстроена и сам Тариэлович, усаживаясь на неудобный табурет, ее прекрасно понял. Не дурак.
— Спрашивайте, товарищ комиссар, что вас интересует, — Ананидзе сделал акустический акцент на слове 'товарищ'.
— Меня интересует пока только одно, — комиссар сделал акцент на слове 'пока'. — Где личные вещи товарища Фрейдсона, которые вы изъяли из его палаты?
— Все здесь, — с готовностью ответил Ананидзе, — собраны по описи изъятия и опечатаны в одной таре.
— Почему вы до сих пор не вернули их Ариэлю Львовичу?
— А я до сих пор не уверен, что этот человек, — особист кивнул на меня, — и есть летчик Фрейдсон. Да и он сам в этом не уверен.
— Зато большевистская ячейка госпиталя в этом уверена, — заявил комиссар.
— Воля ваша, но я остаюсь при своем мнении, — сжал губы Ананидзе.
— Выдайте товарищу Фрейдсону его вещи. При нас, — комиссар был настойчив. — Он при нас же примет их у вас по описи.
— И составим акт, — особист нашел себе простор для маневра.
— Обязательно, — согласился с ним комиссар.
— Вы позволите достать ключи из кармана?
— Доставайте.
Ананидзе опасливо косясь на санитара, что стоял в углу с винтовкой наперевес, медленно достал из галифе тяжелую связку ключей. Также медленно, чтобы никого не спровоцировать на силовые действия, встал и, сделав два шага, опустился на корточки у большого двухэтажного несгораемого шкафа.
Коган опасливо вынул из кармана компактный ''маузер'' и прикрыл его ''ухом'' галифе. Но вопреки его опасениям особист не стал вынимать из сейфа оружие. В его руках был безликий холщевый мешочек, завязанный у горла и опечатанный сургучом по завязке.
— Коган, бери табуретку и садись писать акт и опись, — приказал комиссар.
Политрук пристроился с торца стола, придвинув к себе стопку писчей бумаги и бронзовую чернильницу в виде пасторальной избушки. Попробовал на палец перо и, удовлетворенно подвинув под себя ногой табурет, на котором сержант Недолужко писал протокол, уселся в позе готовности. Разве что еще откинул крышку чернильницы — крышу избушки.
Комиссар кивнул ему и Коган вывел каллиграфическим почерком
''Акт вскрытия тары спецхранения без опознавательных знаков.
Москва. 1-й Коммунистический красноармейский госпиталь. 4 января 1942 года.
Выдал — уполномоченный Особого отдела при 1-ом коммунистическом красноармейском госпитале политрук Ананидзе А.Т.
Принял — старший лейтенант ВВС Фрейдсон А. Л.
В присутствии комиссара госпиталя полкового комиссара Смирнова. Ф.Ф. и политрука госпиталя старшего политрука Когана А.А.
Тара представляет собой холщевый мешок, опечатанный по всем правилам личной сургучной печатью уполномоченного Особого отдела. Печать сломана, и тара вскрыта при всех указанных в настоящем акте.''
Ананидзе первым делом достал из мешка опись и передал ее комиссару. А дальше на стол посыпались ништяки, которые особист озвучивал, а комиссар отмечал в описи карандашной птичкой. Коган все дублировал в акте чернилами. Прямо конвейер бюрократов.
— Девятнадцать пачек папирос, — унылым голосом озвучивал особист свои действия, выкладывая их на стол.
— Конкретно, каких по сколько? — спросил Коган.
— А какая разница? — пожал плечами Ананидзе.
— Но все же?
— Двенадцать пачек папирос ''Nord'', одна пачка папирос ''Ява'', две пачки папирос ''Беломорканал'' и четыре пачки папирос ''Пушки''.
— Так и запишем, — скрипел перышком Коган.
А комиссар с любопытством, как будто бы раньше папирос не видел, разложил пачки по столбикам одинакового названия.
А я во все глаза смотрел на свои новоявленные богатства. Воистину ''Не было ни гроша, да вдруг алтын''.
Часы штурманские наручные фирмы ''Longines'' с тремя шкалами на черном циферблате в стальном корпусе. Ремешок кожаный толстый и очень длинный.
— Не ходят, — с некоторым злорадством в голосе прокомментировал их Ананидзе, поднеся часы к уху.
Медная зажигалка ''Zippo''.
— Не горит, — захлопнув крышку поставил он зажигалку на стол, после того как наглядно продемонстрировал, что действительно не горит. Однако кремень искры пускал, а бензином разживемся
Странная опасная клинковая бритва в деревянном футляре без складных ручек, помазок, початая пачка порошкового мыла, серебряный широкий стаканчик, расческа, кажется, тоже серебряная в чехле, зеркальце круглое в резной нефритовой оправе размером с ладонь — все это упаковано в жесткий кожаный несессер с тисненым драконом на крышке.
Шелковое кашне.
Шелковый подшлемник.
Кожаный меховой шлемофон
Очки-консервы летные с затемненной верхней частью стекол.
Перчатки-краги.
Орден ''Знак почета''.
Маленький пузырек от духов ''Ша нуар'', но не с духами, а с бензином. ''Для зажигалки'' — догадался.
''Знатное наследство'', подумал я, подписывая акт с описью.
Мешок с ништяками отдали мне. Нести его, опираясь на костыли, было неудобно. Но я терпел.
Сейф и ящики письменного стола опечатали одновременно двумя пластилиновыми печатями — комиссара и особиста. Также опечатали и входную дверь кабинета. О чем, кстати, также был составлен акт, который подписывали уже в коридоре комиссарской самопиской с золотой ''паркеровской'' стрелой на колпачке.
Оценив мой взгляд, комиссар усмехнулся.
— Не один ты в Китае был.

В отличие от помещения уполномоченного Особого отдела кабинет комиссара госпиталя был просторный, хорошо меблированный тяжелой темной мебелью с резьбой. На стенах пейзажи маслом в золоченом багете. На потолке бронзовая хрустальная люстра.
Комиссар как щедрый хозяин для начала напоил нас горячим чаем с гречишным медом. Кипяток принес по звонку пожилой замполитрука, что сидел в ''предбаннике'' комиссарского кабинета вместо секретаря. Петлицы на нем были медицинские со старшинской ''пилой'', а на рукавах комиссарские звезды. Он же к кипятку сервировал тарелку с бутербродами одуряюще пахнущими чесноком и домашним салом с мясной прожилкой.
— Угощайтесь, товарищи, — предложил комиссар, заваривая чай, который у него хранился в дореволюционной жестянке фабрики Высоцкого, и, улыбнувшись, добавил. — Не бойтесь. Сало кошерное, солили его руки старого большевика с дореволюционным стажем.
Понял я, что комиссар так шутит над нами — евреями. Евреями, но коммунистами. По определению безбожниками. Дождался, пока мы поедим и выпьем по стакану чая. Только потом стал расспрашивать.
— Товарищ Фрейдсон, объясните мне: почему вы устроили с вашими сопровождающими форменный рукопашный бой в госпитале, — озабоченно выяснял комиссар, пододвигая ко мне свой раскрытый серебряный портсигар.
От папирос я в отличие от Когана отказался, а вот ответить решил как можно подробней.
— Вели они себя грубо, толкали меня — а я на костылях между прочим, жидом обзывали, кстати. А когда отказались меня соответственно погоде обмундировать и заговорили между собой на неизвестном мне языке — понял что они вражеские диверсанты, пробравшиеся в НКВД или завербованные врагом сотрудники НКВД. Тут что совой об пень, что пнем по сове. Я — боевой летчик, а не барашек на заклание. Потому и дал бой. Чем мог… А мог только костылями.
— Должен признать — неплохо ты им накостылял, — улыбнулся Коган, но комиссар не поддержал его игривое каламбурное настроение.
— Хорошо, — Смирнов как видно таким ответом был вполне удовлетворен. — Вот вам бумага, ручка с пером и чернильница — пишите объяснительную записку на мое имя. Все как есть с момента вашего допроса Ананидзе. Но не увлекайтесь расхождениями с их протоколом. Комментировать можете. Подозрения свои зафиксировать можете. Но факты должны быть одинаковыми. Ясно?
— Так точно, товарищ полковой комиссар, — с готовностью ответил я и пересев за приставной столик и стал писать.
— Туда садитесь за тот стол, — указал он в угол кабинета, — И там пишите.
Хитрый комиссар у нас. Заранее бумажками прикрывается со всех сторон. Потому как вовремя вынутая бумажка в нашей бюрократии значит много. Иной раз — все. Бумага субстанция мягкая, но на нее можно опереться, если знаешь, как сложить ее в стопку.
Я пересел куда указали, а комиссар перешел почти на шепот. Однако я все слышал разборчиво, но делал вид, что не слышу.
— Теперь ты, Саша, ответь, — продолжил Смирнов беседу уже с Коганом, — откуда у тебя неучтенный пистолет?
— Со времен окружения под Вязьмой еще, — похлопал Коган пальцем по медали.
— А разве у тебя его не должны были его отобрать в фильтрационном пункте?
— Ну, я как политработник с сохраненными документами и в полной форме, да еще еврей проверку прошел быстро и от подозрений был очищен. Потому как если бы попал я в руки к немцам то меня бы они и расстреляли сразу по двум статьям: и как политрука, и как еврея. ''Бей жида-политрука, морда просит кирпича'' — это про меня немцы пишут в своих листовках. А с пистолетом все просто. Я там начальникам отдал два Парабеллума трофейных без описи, а они на радостях и не стали меня тщательно шмонать. Так я и оказался с неучтенным Маузером. Вот этим, — Коган выложил из кармана на стол блескучую стреляющую машинку.
— Это Маузер? — удивился комиссар. — Такой маленький? Да тут в длину пятнадцать сантиметров максимум… — добавил он, крутя пистолет в руках.
— Тринадцать, — уточнил Коган. — Да, это Маузер тридцать пятого года, - Калибр, правда, маловат — всего 6,35 миллиметров. Но зато патроны от Коровина подходят. Я его с тылового интендантуррата снял, когда из окружения выходили.
— C кого? — переспросил Смирнов.
— Ну, вроде нашего интенданта второго ранга у немцев. Не любил он, видать, лишнюю тяжесть таскать.
— Проверка будет, как залегендируем перед ней твой трофейный пестик? Ты же из него стрелял.
— Надо думать — озадачился политрук. — Пока просто обозначим как трофей.
— Комиссию из Сербского Шлёма уже вызвал. Я завтра с утра с Мехлисом созвонюсь по старой памяти, — пообещал комиссар. — Ты что можешь? Не жмись на блат. Сам все понимаешь.
Коган на полминуты задумался и не торопясь выдал.
— Разве что только партконтроль вызвать к нам попробовать. Но они шерстить будут одновременно всю нашу парторганизацию. Это однозначно. И без люлей как без пряников не останемся.
— Да и хрен бы с этим, — отозвался комиссар. — Выговор не приговор. Заодно персональное дело Ананидзе рассмотрим на партсобрании в их присутствии, — подмигнул комиссар Когану. — Там на него жалоб новых от санитарок не появилось? На приставания амурные… нескромные предложения, там…
— Старых, думаю, хватит, — откликнулся Коган. — Если вовремя собрать и задокументировать, то по партийной этике проведем. И Особый отдел тут вмешаться уже не сможет. Тем более раскрутим мелкое хищение папирос у Фрейдсона. Даже не хищение, а мародерство, если удастся, потому как забирал он эти вещи и подменивал дорогие папиросы на ''гвоздики'' у умершего командира.
— И спросить заодно у него: куда он дел санитарку Островскую, — вставил я свою лепту, оторвавшись от писанины.
— Вы пишите, Фрейдсон, пишите не отвлекайтесь, — упрекнул меня комиссар.
— Да как тут не отвлекаться, если Ананидзе заставил ее показания дать письменные, что она заменила труп Фрейдсона на немецкого шпиона.
Комиссар на это только витиевато грязно выматерился. Виртуоз! Посмотрел на часы и спросил.
— Как, товарищи, ужинать здесь будем или с народом?
— Давайте здесь, бумажек много предстоит, так что зря время терять на переходы по длинным коридорам, — ответит Коган.
— На, проштудируй пока допрос Фрейдсона, — передал ему комиссар бумажку из планшетки Ананидзе. — А я пока распоряжусь насчет ужина, — и взялся за телефон.

Вернулся я в палату поздно — сводка с фронтов уже прошла.
Первым делом выложил ''на общак'' две пачки ''пушек'' и угостил всех ''Явой'' из твердой черной коробки с золотом. Все же меня почти неделю ребята держали на табачном довольствии без ограничений.
— Голландский колониальный табак — это вещь, — прокомментировал Данилкин, выпустив струйкой первую затяжку. — Довоенное качество.
— Кстати как особист? Сильно приставал? — вклинился в разговор Раков.
Я улыбнулся.
— Вызывают утром меня в особотдел. Почему ты, сука, в танке не сгорел? Я им отвечаю, честно говорю: в следующей атаке обязательно сгорю.
Данилкин захохотал, а Раков набычился.
— Совсем не смешно. Наоборот — жизненно.
— Да вот… — перешел я на примирительный тон. — Отдал он мое тряхомудие. Только часы не ходят.
Одновременно я разобрал зажигалку и заправил ее пятью каплями бензина из пузырька. Зажигалка горела.
— Наши часы? — проявил интерес кавалерист.
— Швейцарские, — отвечаю честно. — Лётные.
— Знаю хорошего мастера в Москве, — продолжил капитан, — в ГУМе сидит напротив Кремля. Очень хорошо часы от грязи чистит. Про ремонт даже не говорю — на высшем уровне. И любые запчасти достать может к иностранным моделям. Правда, берет дорого. Частник, его мать. Я тебе завтра нарисую, как его найти там, на третьей линии. Кстати, Коган сегодня ночевать придет?
— Боюсь, что нет, — отозвался я, имея в виду их с комиссаром подготовку к заговору против Особого отдела. О чем они с меня, кстати, они взяли страшную партийную клятву — молчать.
— Ну да. Он и одной рукой может жарко обнимать оголодавших баб, — с завистью протянул танкист. — А мне только задницу мнут, до яиц не дотрагиваясь…
— Завидовать нехорошо, — наставительно сказал я. — Надо просто надеяться на лучшее. Тогда и на нашей улице перевернется грузовик с пряниками.
— Кишка слипнется, — ответствовал танкист. Он все еще сердился на меня за частушку.
— Так… — раздался от двери недовольный голос дежурной медсестры. — Накурили как крокодилы. Никакой совести у вас нет. А еще командиры. Сейчас я свет выключу. А вы сами светомаскировку поднимете и проветрите палату форточкой. Я от доктора нагоняй за вас получать не намерена.

5.

Проснулся от хохота. Здорового такого ржача людей, долго томящихся на больничной койке и не знающих уже, куда девать накопленную энергию.
— А вот еще история… Дали в Ереване пенсионеру новую комнату. Получше, чем была: метраж больше, да и самих комнат в квартире меньше и район приятней. Казалось бы, живи и радуйся, но через неделю жалуется он в Горсовет, что жить в такой комнате невозможно. Окна напротив женской бани и в них все видно.
Прислали к нему домой комиссию. Смотрят в окно всем составом на баню.
— Ничего не видно, — заявляет председатель комиссии. — Зря вы нас гоняли, гражданин.
— А вы на шкаф залезьте, — возмущается пенсионер.
Носатый мордатый армянин средних лет — новенький в нашей палате — байки травит.
Увидел, что я проснулся. Потянул руку, представляясь.
— Анастас Арапетян, майор корпусной артиллерии. Командир полка ''карельских скульпторов''. Про себя не ничего говори — мне уже все доложили. Горжусь, что лежу на соседней койке рядом с Героем Советского Союза.
— А к нам, сюда, каким боком?.. — пожимаю его волосатую руку. Почти как мою, только волос у него черный.
— Проклятый ''лаптежник'', проклятый осколок. На марше при перемещении на новую позицию попали под налет. Рыбкой нырнул в канаву, а ноги остались торчать наружу. Вот по ним и прилетело. Ступню насквозь. Осколком. Через сапог. Через подметку. Плюсны поломало. Четвертый госпиталь, три операции и все никак не проходит. Кости уже срослись, а не зарастает отверстие и все тут. Хоть плачь, хоть ругайся. Вот, к Богоразу сюда направили… Сказали, последний шанс. Иначе — отрежут. А куда мне без ноги?
Моментально с гражданских армянских баек майор столь же эмоционально переключился на свою ступню, про которую он, наверное, мог говорить сутками. Тут все про свои ноги могут говорить сутками. И этот вопрос — ''куда мне без ноги?'' — самый актуальный. Видно, что майор настроился разглагольствовать долго, но его обломал лейтенант-танкист, который совсем без ног.
— Тоже мне ''без ноги''… одна ступня всего. Я был бы счастлив на твоем месте, — завистливо вставил свою реплику Раков. — И ваще… — раздул он мехи гармоники и озорно запел, — Хорошо тому живется у кого одна нога. О штанину хер не трется и не надо сапога. — И резко захлопнув баян, сказал жалостливо. — Не то, что мне…
— Настала утренняя пора в госпитале: все мерятся остатками конечностей, — хохотнул Данилкин. — Ты, Анастас, привыкай.
Утреннюю сводку с фронтов я проспал, а соседи забыли радио включить — ереванские байки новичка слушали. Да и последние дни сводки с фронтов стали немного однообразными. Наступление выдыхается. Наступаем уже с черепашьей скоростью. Немцы укрепляются на заранее выбранных рубежах. Резервы из Франции подтянули.
Умылся и стал разбирать неожиданно свалившееся на меня вчера богатство по полкам своей тумбочки — вечером недосуг было, да и устал я — еле голову до подушки донес.
— Часы посмотреть можно? — спросил майор Арапетян.
— Можно, — разрешил я. — Только они не ходят.
Армянин повертел мой хронометр в руках, покрутил туда-сюда торчащую сбоку рифленую головку, поднес к уху…
— Нормально ходят, — констатировал. — Заводить вовремя надо. Желательно каждые сутки в одно и то же время. Хорошие у вас часы, только зачем такой длинный ремешок?
— Чтобы сверху на меховой комбинезон надеть было можно, — влез с пояснениями танкист.
Начавшуюся дискуссию о сравнительных свойствах часов разных производителей и то, что в трофеях у немцев чаще всего попадается дешевая штамповка годная разве что на часовую мину поставить, прервал кавалерист.
— Пусть штамповка. Пусть качество туда-сюда. Но зато часы у немца есть не только у каждого офицера, но и у большинства рядовых солдат. А то, как первый раз в этой войне комполка поставил нам задачу и приказал: ''сверим часы''. А у всех командиров эскадронов часы только у меня. Да и те наградные.
Тут и приходящий наш цирюльник нарисовался и, сбив дискуссию о часах, немедленно вылупился на мои ''богатства''.
— Я правильно понимаю что это? — ткнул он пальцем в деревянный футляр моей бритвы. Футляр был хоть и вычурной ромбической формы, но отделан очень просто и со вкусом. Вроде бы ничего особенного, а взгляд притягивает.
— Правильно, — согласился я. — Бритва это. Только она несколько странная и я после контузии напрочь забыл, как ей пользоваться. Не подскажете, как специалист?
— Ну почему бы не подсказать… — цирюльник уже вертел футляр в руках и раскрыв его, не удержался от восклицания, — Камиссори! Откуда у вас такая редкость? Это же японская бритва.
— Из Китая, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал нарочито небрежно.
А что? Великолепная отмазка появилась у меня на все непонятное. Из Китая и все тут, докажи обратное — а я сам не помню.
Парикмахер на малое время упал внутрь себя и, наконец, выдал решение.
— Мне проще будет поменяться с вами на бритву привычной для вас формы, чем обучить вас японскому стилю бритья. Предлагаю вам в обмен штучный ''Золинген'' довоенной выделки. С гравировкой и позолотой. Ручка слоновой кости. Плюс помазок гарнитурный к ней барсучьего волоса. Ручка также из слоновой кости. Не пользованный еще. Правило фирменное к ним. Полный гарнитур плюс несессер жестяной из нержавейки.
Ага… нашел глупенького. Я же видел, как у него глаза заблестели, как он увидел этот японско-дамасский клинок. Что за жизнь? Все только и норовят обмануть бедного еврея.
— Согласен, — ответил я, — только у меня встречные условия мены. Мне нужен безопасный станок ''Жиллетт'' и какое-то количество сменных лезвий к нему. Фирменных, естественно.
Вот так-то вот. Мы-то дураки, а вы-то нет? Зато не будет никакой утренней пытки при бритье этими варварскими ножиками. Как ни странно, но как бриться Т-образным станком безопасной бритвы я помню.
— Сколько вы хотите лезвий? Сам станок достать не проблема, — парикмахер наш засветился как лампочка Ильича от предвкушения.
— А вот, сколько слоев металла есть в этом клинке, — кивнул я на японскую бритву, — столько и лезвий в придачу к станку и дадите.
Артиллерист присвистнул.
— Да тут этих слоев, наверное, несколько сотен будет, — предположил доселе молчащий Данилкин.
— Две тысячи четыреста… — глухо откликнулся брадобрей, обреченно озвучивая итоговое число.
— Мдя… — поскреб квадратными ногтями майор свой коротко стриженый затылок. — Воистину, там, где еврей прошел, петяну делать нечего.
— Не знаю…. удастся ли мне собрать столько фирменных американских лезвий в Москве? — парикмахер глубоко задумался.
— Не обязательно чтобы сменные лезвия были только жиллеттовскими, — даже пожалел я его слегка, — английские, немецкие, итальянские, французские тоже подойдут. Главное, чтобы они были не хуже по качеству.
Вот-вот… мне же на каждый день лезвие подавай, а впереди только войны года три, а то и четыре вроде… потом послевоенная разруха с всеобщим дефицитом…
Кстати, откуда я взял эти три года?
Да оттуда же, откуда ранее и девятое мая прорезалось? Из себя самого, которого не помню, как зовут даже.
Шиза косила наши ряды… Но об этом т-с-с-с-с… никому и никогда! А то отвезут тут недалече в Черемушки на речку Чура к доброму профессору Кащенко. И буду всю жизнь на трудотерапии коробочки клеить. Оно мне нада?
— Да… ты прав… нашими-то только карандаши точить хорошо, — хохотнул Раков.
— Британские даже получше качеством будут, — обрадовался брадобрей.
Ну да, ну да… Не знаю как насчет получше, но то что достать легче — верю. Ленд-лиз… Контрабанда моряков с арктических конвоев… Она же и с Персии прёт в довесок к танкам и самолетам от союзников… С британских территорий любое барахло тащить в СССР удобнее и ближе, чем из Америки. Так что не будем привередничать. Рискует же человек — уголовную статью за спекуляцию никто не отменял. Но как видно ему эта японская бритва так глянулась, аж кушать не может, а мне так все равно. ''Жиллетт — лучше для мужчины нет'' как-то привычнее.
— Согласен. Договоримся, — успокоил я его.
— А я вас всех сегодня побрею этой ''Комиссори'', - заулыбался парикмахер своим обещаниям. Профессиональная гордость из него просто выпирала.
— Вы позволите? — Это уже вопрос ко мне вопрос как к хозяину.
— Валяйте, — разрешил я.
Бритье японской бритвой оказалось мягче, чем ''Золингеном''. Я бы даже сказал — приятней. Хотя казалось бы и там и тут просто заточенная железка?
Попутно брадобрей поведал нам, что такая бритва у него уже была до революции. Продал ее ему в девятьсот седьмом году один офицер, вернувшийся из японского плена.
— Он тогда вышел в отставку и записался в купеческую гильдию, — повествовал брадобрей, — соответственно отрастив бороду. Такую большую… Старообрядческую. Так что бритва ему стала без надобности. А мне так очень пригодилась. Особенно при обслуживании женщин. ''Комиссори'' очень ласкова к женской нежной коже, — и он улыбнулся своим воспоминаниям. — А утратил я ее в девятнадцатом году. Какие-то мазурики налетели на меня среди бела дня в Кривоколенном переулке и отобрали саквояж. Там кроме рабочих бритв много еще чего было… Да что уж там… Слава богу, что не убили. Перукарню-то частную пришлось мне закрыть при военном коммунизме. Дома, слава богу, коллекция бритв, что лет десять собирал, осталась, так что до самого НЭПа работал я подпольным надомником. Революция революцией, а женщины на всё готовы лишь бы избавиться от волоса на ногах. Тем более что юбки стали носить короткие — до колен. Думаю, эту их блажь, и коммунизм не разрешит. А для пайка стал я раненых в госпитале брить. Как вас. Так до сих пор и брею. Вот кровь пускать любителей не стало — наука запретила.
Уходя, наш брадобрей задержался в дверях.
— Вы не передумаете? — глянул он на меня глазами бассета.
— Нет, — успокоил я его. — Договорились же.
— Не жалко? — спросил Данилкин, когда за цирюльником захлопнулась дверь. — Судя по всему дорогая вещь.
— Нет, Иван Иваныч, не жалко, — ответил я твердо. — Морду резать по утрам жальче. Курить идем?
— Давай после завтрака, — предложил капитан и все с ним согласились.
Артиллерист тоже курящий оказался. Со своим ''Казбеком''. Старший командир на высокой должностной категории. Паек не хухры-мухры.
Завтрак пролетел, как его и не было.
За ним перекур в туалете под новые армянские байки. Веселый мужик этот Анастас, хоть и имя носит женское.
Врачебный обход, на котором Арапетяна сразу же забрали на каталку и увезли в процедурную. А Ракову доктор пригрозил отлучить от массажа, если тот будет еще хулиганить. Правда, в чем заключалось хулиганство лейтенанта, нам не сообщили.
Мне же военврач первого ранга Богораз опять пообещал снять гипс…
Но не сняли. И даже про ЛФК забыли.
Доктор Туровский, отловив меня по дороге в курилку и отведя в сторонку, шепотом приказал готовиться к комиссии из Сербского, которая прибудет сразу после обеда. Ему уже отзвонились.
Коган объявился. Морда зеленая глаза оранжевые. Чем он там всю ночь занимался? Зато успел сменить свои щегольские галифе с хромачами на красноармейские шаровары и ботинки ''прощай молодость''.
— Зато теперь я могу все самостоятельно одной рукой одеть, — пояснил он смену имиджа всей палате.
Попросил помочь собрать ему шмотки, так как переселяется он от нас — выделили ему каморку два на три метра без окна в личное пользование ''для переночевать''. А рабочее место комиссар определил ему в ''предбаннике'' своего кабинета. Там же где и замполитрука сидит.
И отбыл, сделав нам ручкой.
На что Раков сменив репертуар, задорно распевал.

Летят по небу самолеты. Бомбовозы.
Хотят засыпать нас землей
А я парнишка лет семнадцать-двадцать-тридцать. То и более
Лежу с оторванной ногой.
Ко мне подходит санитарка. Звать Тамарка:
Давай тебя перевяжу сикись-накись. Грязной тряпкой.
И спать с собою положу…

И пока до обеда никому до меня дела нет, слинял я потихоньку в госпитальную библиотеку — подшивки газет полистать. Вживаться в этот мир информационно. Разве хочешь — надо.
После обеда доктор Туровский лично проводил меня до кабинета, в котором заседала комиссия мозголомов из Сербского и напутствовал у дверей.
— Будь самим собой и все будет хорошо.
— Я постараюсь, Соломон Иосифович, — попытался сам его успокоить в свою очередь.
Хорошо ему говорить ''будь самим собой''. А кто я сам собой? Ага… Кто бы мне самому подсказал. Ладно, понимаю его так — быть Фрейдсоном. Ничего не помню, ничего не знаю, ничего не скажу, ничего не покажу… Идите все лесом, жуйте опилки.
Комиссия меня удивила тем, что явно состояла из неформалов, хотя ровно ее половина носила униформу. Синюю. Достаточно отметить, что все они сидели вокруг большого круглого стола, за который усадили и меня. Как равного.
Мерлины хреновы…
Меня представил Туровский, комиссия представилась сама.
— Профессор психиатрии Сигалов Семен Михайлович, — коротко поклонился не вставая. — Психолог-марксист. Ученик самого Залкинда.
Последняя фраза носителя ромбов в петлицах была сказана с особой гордостью.
— Кандидат медицинских наук Ципинюк Абрам Израилевич, — кивнул небрежно несколько вбок бритый обладатель кудрявой шевелюры ''а ля Мехлис''.
По званиям они не представились, хотя Сигалов в голубых петлицах синего френча носил по два ромба, а Ципинюк по три шпалы. Только эти ромбы-шпалы были не красной эмали как в армии, а синей.
— Доктор психологических наук, член-корреспондент Пешнёв Роман Аронович, — привстал слегка седой, коротко стриженый с бородкой ''а ля Троцкий'' и орденом Трудового красного знамени на широком лацкане серого цивильного пиджака из-под которого выглядывал вязаный галстук в горизонтальную полоску.
Последний же взял на себя труд представить даму. Молодую девушку в их компании фавнов в возрасте. Коротко стриженую сероглазую светлую шатенку с лицом Нефертити из соседнего двора, невысокую и стройную… до жалости. Про такую грудь говорят, что ''прыщики надо прижигать''.
— А это моя аспирантка из Ташкента Капитолина Подчуфарова. Сегодня она при нас исполняет функцию секретаря и ассистента. Мы с ней в данной комиссии фигуры приглашенные. Из Академии наук. Для объективности.
Девушка сделала мне глазки.
Я сделал глазки ей.
Оценив друг друга невысоко, наши глазки разошлись и сделали круг по присутствующим, уставились снова на доктора Туровского, который к этому времени начал что-то читать про меня, естественно, ради которого все тут и собрались. Читал он четко, но не совсем мне понятное, а часто и вовсе невнятное на их врачебном жаргоне. Русские слова присутствовали в его речи только для связки предложений.
По кивку ученого-орденоносца аспирантка резво вскочила и у приставного к стене столика стала готовить чай на всю компанию. Ноги у нее тоже были не фонтан, тонкие, а еще говорят что: ''Ташкент — город хлебный''
Зашумел включенный электрический чайник с исцарапанными алюминиевыми боками.
По комнате поплыл запах свежезарезанного лимона.
Стучали сушки, высыпаясь из бумажного пакета на тарелку.
Это настраивало.
Отбарабанив доклад, доктор Туровский отпросился у комиссии отпустить его ''к пациентам''.
— Конечно. Конечно, Соломон Иосифович, — рассыпался бисером Сигалов, — мы вам весьма благодарны за столь подробное изложение рассматриваемого случая. Вы можете быть свободны.
Сигалова никто мне не представлял как главного, как председателя сего уважаемого ученого собрания. Но все же… два ромба — это два ромба. Генеральский чин, хоть и обзывается ''старший майор''. А институт Сербского как я уже понял ведомство всесильного наркомата внутренних дел.
Когда за доктором Туровским закрылась дверь, орденоносец Пешнёв заявил.
— Все же нагнал Соломон официальщины. Хорошо хоть протоколировать это все не нужно было. Бумаги, которые он оставил Капочка в укладочку подошьет и все дела… Но разрядить обстановочку… более чем… Не находите?
О! Это уже ко мне обращение. Чуть не зевнул.
— Нахожу, — брякнул я от неожиданности.
— Ну, так расскажите нам анекдот, — улыбнулся академик,
— Какой? — испугался я, так как уже знал, что за антисоветский анекдот можно на ровном месте схлопотать пять лет лагерей. А вот всех тонкостей антисоветчины я еще не усвоил.
— Желательно свежий, — кивнул мне Ципинюк. — Или… Если нет свежачка, то свой любимый. Есть такой?
— Ну-у-у-у… — растерялся я в потугах выбора.
Тут промахнуться нельзя. Сидят такие благостные, улыбчивые, прямо друзья мои лепшие… а на самом деле официальная комиссия из НКВД с неясными полномочиями и непонятным исходом.
Политические анекдоты сразу отпадают — я себе не враг. Пошлые очень даже возможны, но с нами дама… Так что обойдемся без поручика Ржевского, тем более что кино такое вроде бы еще не сняли. Вроде как оно послевоенное. Хрен его мама знает, что им надо? Все же, наверное, желательно и без матерочков. А жаль. Сильно сужает поляну.
— Слушайте, — начал я рассказывать, выдавливая слова с кержачским акцентом на букву ''О''. — Сидят два чолдона на речке. Рыбу удят. Один другому вдруг говорит с обидой.
— Бают, Ваньша, что ты к моей Машке бегаш. Нехорошо это.
Второй чалдон досмолил самокрутку, затоптал ее неторопливо в дерн и отвечает.
— Вот ты, Гриньша, баешь, что это нехорошо. Машка же твоя утверждат, что хорошо. Хрен поймешь вас, Ивановых.
— Нельзя же так, предупреждать надо, — звонко перекричала аспирантка дружный смех ученых мужей. — Я чуть свежую заварку не пролила.
— Однако обстановка разрядилась как по заказу, — заявил Ципинюк, — Будете отрицать?
— Не буду. Я еще хочу. Только сначала стол накрою. И чаю попью. — И повернувшись ко мне, девушка предложила. — А вы пока чай пьете, подумайте, что будете в другой раз рассказывать. Желательно что-то близко к авиации. Не может быть, чтобы вы авиационных анекдотов не знали.
Ее тоненькие ручки моментально заставили стол восточным чайным сервизом, горчичными сушками, мелко колотым сахаром на блюдечке, Большим электрическим чайником с кипятком и заварочным чайничком.
— Капа, а что заварки так мало? — удивился Сигалов на миниатюрный заварочный чайничек.
— Мне, Семен Михайлович, лишний раз заварить труда не составляет, зато заварка всегда свежая, а не чайный трупик. Чай полезный только первые двадцать минут после заварки. Потом — это всего лишь подкрашенная вода.
Чай заваривать девушка действительно умела очень хорошо. Не откажешь. Даже у доктора Туровского получалось хуже. А уж на что тот в чайной церемонии просто священнодействует.
Некоторое время вся компания, не роняя слов, пила из маленьких пиал крепкий ароматный чай. По цвету — нефтяной, по вкусу — божественный, настраивающий на благость под перекат маленьких кусочков труднорастворимого литого сахара во рту. Лимон все потребляли пока только в качестве ароматизации помещения — так и стояли не тронутые ломтики на блюдечке.
Ципинюк, отложив пустую пиалу, промолвил с некоторой просительной интонацией.
— Ариэль Львович, вы нам обещали анекдот из авиационной жизни.
— М-да… — подтвердил Сигалов.
— Просим, просим… — вторил им Пешнёв.
Осмотрел я из всех по очереди. Вроде не прикалываются. Но, не китайскую же травку пить со мной они приперлись в госпиталь? Люди-то они вроде занятые. И при чинах немалых. А за окном война идет… Ладно, буду рассказывать анекдоты, пока не пойму что они от меня хотят.
— Призвали товароведа в армию. В воздушный десант. Там поставили заведовать складом амуниции — парашюты выдавать. И вот докопался до него один красноармеец.
— А если у меня парашют не раскроется?
— Дернешь кольцо запасного, — успокаивает его товаровед.
— А если и тот не раскроется?
— Значит заводской брак. Приходи. Поменяем.
Громче всех смеялась Капитолина, прервавшись от процесса изготовления новой порции заварки.
— Не… — покачал головой Ципинюк. — Давай про пилотов. Десант это не совсем авиация.
Пожалста. Их есть у меня.
— Штурман. Прибор?
— Четырнадцать.
— Что четырнадцать?
— А что прибор?
— Уже ближе, но никак не новый. Никак, — пожал плечами Пешнёв. — Я его уже слышал про Чкалова с Громовым, когда они через северный полюс в Америку летали. — Однако смеяться ему это не мешало. — Удивите нас, товарищ Фрейдсон.
— Я боевой летчик, потерявший память, а вы меня принимаете за артиста разговорного жанра из филармонии, — подпустил я малость обидки.
Капа стала разливать по пиалам новую заварку, разбавляя ее кипятком.
— Ну а для меня… — и опять сделала мне глазки. — Я вот для вас старалась, — покачала перед глазами заварочным чайничком. — Постарайтесь и вы для меня, пожалуйста…
— Подумайте, пока мы чай пьем. А то пойдет работа и всем станет скучно, — выдал Сигалов неожиданное резюме. — Сейчас капитан Ципинюк достанет свой любимый альбом и понеслась душа в рай.
— Не буду доставать я альбом, товарищ старший майор, — возразил Сигалову Ципинюк, — Готов побиться об заклад, что у Ариэля Львовича нет ни одной татуировки. Ведь так? — это уже ко мне вопрос.
— Так, — подтвердил я. Тушку, которая мне досталась, я уже успел подобно изучить.
— Ну, вот видите… — обрадовался Ципинюк своей догадке. — Лицо у нашего собеседника правильное, дегенеративно-криминальных признаков не наблюдается. Уши соразмерные и красивые, мочка ярко выраженная. Хороший подбородок. С интеллектом на лице. Нет, не поможет нам и Ломброзо в этом случае.
— Уговорили, — сдался я. — Летчик — штурману: карту дай.
Тот в отрицание: дома забыли.
— Вот черт, опять по пачке ''Беломора'' лететь.
Этот анекдот успеха не имел, и комиссия приступила к работе.
— Капочка, что скажешь. С чего начать? — выступил Пешнёв.
— Я думаю, что с тестов…
— Капитолина, — резко перебил ее академик. — Женщина не думает. Женщина чувствует. Сколько раз говорить, чтобы запомнила.
— Виновата, Роман Ароныч, исправлюсь, — потупилась девушка. — Я чувствую, что начинать надо с тестов Роршаха.
— Вот! Вот! — воскликнул Пешнёв и потряс средним пальцем в потолок. — Прислушаемся же к женщине. Женщину чувства не обманывают.
А Капитолина уже достала из сумочки вдвое сложенный лист ватмана с симметричными кляксами.
И началось…
Лучше бы я анекдоты рассказывал.

Ужинать я что-то, сдуру, попёрся в столовую на первом этаже, но там меня быстро наладили обратно в палату. Числюсь я лежачим и мою пайку туда уже нянечки укатили.
Так-то вот. Везде засада.
Сердобольные поварихи предложили чайку хлебнуть, а у меня чай и так разве что из ушей не тек от гостеприимства мозголомов. И не бочковым чайком баловалась ученая братия и их сестрия, а настоящим, китайским, байховым.
Опять на второй этаж с этим чертовым костылем под натертой подмышкой. Когда только гипс снимут. Все обещают, и обещают… Я уже и тонкую палочку у коменданта нашел-выпросил — под гипсом чесать, а то карандаш больно короткое орудие.
Палата встретила меня привычной Раковской гармонью и новой грустной песенкой.
— Напишет ротный писарь бумагу… — Выводил танкист душевно. — Подпишет ту бумагу комбат. Что честно, не нарушив присягу пал в смертном бою солдат…
Тихонько, стараясь не стучать костылем, прокрался на свою койку, аккуратно смел в два присеста вечную вечернюю пшенку с олифой, а вот остывший чай пить не стал.
— Ты как? — спросил я грустного армяна, когда Раков, наконец, заткнулся.
— Отрезали ступню, — сморщил майор свое мясистое лицо. — Диабет у меня — сказал великий доктор Богораз. Не заживет никогда нога, сказал. Представляешь, ара, по скольким госпиталям отмотал, а ни одна сука кровь на сахар не проверила. А доктор Богораз только глянул на рану и сразу спросил: диабет есть? Не знаю, отвечаю. Меня сразу из операционной выперли, в соседней комнате уложили. Крови из вены откачали полный шприц. Потом через час пришли и сказали: сахара в моей крови столько, что пора раздавать трудящимся на дополнительный паек.
Майор опять сморщился, только что не заплакал.
— Потом еще час ждал, пока операционная освободится. А там быстро — чик и все. И нет ноги. Как не было. Я на столе, а нога в тазу…
— Нет, вы посмотрите на эту ереванскую сироту, — Раков отставил свой баян. — Ноги у него нет. Да по сравнению со мной ты сороконожка…
Видать артиллерийский майор им уже надоел со своей ногой. Это я тут со свежими ушами.
— Так. Хватит препираться, — скомандовал капитан Ракову. — Ты на себя бы посмотрел, когда от наркоза очнулся. Кто вешаться собирался? Вот и прикрой роток.
Раков обиженно замолчал.
— И что дальше, — спросил я.
— Дальше обещал добрый доктор Богораз мне модельный протез. Чтобы я без костылей только с тросточкой ходил как пижон. И службу в горном военкомате на родине посулил. Мне особая мясомолочная диета нужна. И без хлеба. Без сахара. Без винограда.
— А почему в горном военкомате? — не понял я.
— Там баранов пасут. Мясо достать можно. Там родина. На ней всегда легче.
— Понятно. Кто курить идет?
Курить кроме меня никто не пошел.
А Раков опять взялся терзать гармонь, напевая.
— Брала русская бригада галицийские поля и досталось мне в награду два железных костыля…
Что-то сегодня его пробило на душещирание. Хорошо, что в коридоре его не слышно из-за метровой толщины стен. Песни танкист поет хорошие, и голос вроде как есть… только душу выматывают. Особенно после мозголомов.
Они-то по очереди курить выходили, а я нет. Не беседу, а какой-то конвейер устроили они мне. И все с шуточками, с прибауточками. Еврейский анекдот им расскажи. Да не простой, а какой с детства помнишь… А в перерыве…
— С парашютом прыгал?
— Не помню.
— Ну как не помнишь? А кто в овраг в Крылатском залетел с неба?
— Не помню.
— Зачем на таран ходил? Что при этом думал?
— Не помню.
Табак горчил. В пустом сортире остро пахло мочой и хлоркой. И это тоже настроения не поднимало.
На выходе столкнулся с большим врачебным начальником — три ромба на вороту, вокруг которого луной вокруг земли вращался доктор Туровский и торопливо трещал.
Я в струнку. Прошли и меня не заметили. Как мимо мебели.
— Нет же у нас, товарищ корвоенврач, не только врачей, но и младшего медперсонала, чтобы принять столько обмороженных. Причем младший персонал тут иметь важнее, потому как при сильных обморожениях послеоперационный уход важнее всего. А что мы с Богоразом вдвоем можем — только пальцы им отрезать? Из всех лекарств у нас только мазь Вишневского… — затихал вдали коридора голос военврача второго ранга.
— Хорошо. Один экипаж санитарного поезда оставите здесь, — рыкнуло большое врачебное начальство. — Я распоряжусь. Врачей сами отберете. Но чтобы завтра начали принимать ранбольных. Места у вас много. А в городе их уже и класть некуда. Детей из школ повыгоняли.
Вона оно как… Зимнее-то наступление-то… Дорогой ценой достается. Очень дорогой.
Развернулся я и пошел опять курить в туалет.

— Да шли вы отдыхать, товарищ ранбольной, — пожилая медсестра с сожалением закрыла и отложила толстую книгу под настольную лампу после того как я в третий раз продефилировал по коридору мимо ее поста. — К тому же и отбой скоро уже. А вы тут костылем стучите.
— Раздражаю? — спросил ее.
— Не то, чтобы раздражали, но… — рука ее непроизвольно легла на книгу.
''Овод'' — прочитал я на тряпочном корешке, выглядывавшем из-под ее руки. Ну, да… книга завлекательная, а я каждый раз со спины пугаю, что доктор увидит и отругает ее за чтение на рабочем месте посторонней литературы.
— Спокойно ночи, — промолвил я и пошел дальше по коридору к холлу и центральной лестнице. Организм моциона просил.
По мраморной лестнице поднимался вверх политрук Коган, распространяя вокруг себя морозную свежесть.
— Ты откуда такой морозный? Аж крахмальный, — спросил я его.
— Дык, с морозу же, — ответил Александр, протягивая руку для пожатия. — Повезло, что почти до самого госпиталя на машине подбросили, а то замерз бы напрочь в хромовых сапогах. К ночи морозец ударил такой, что деревья трещат. Курить есть?
— Есть. Только пошли в большую курилку, а то меня уже медсестра на этаже гоняет.
Спустились на первый этаж.
— Что-то пустовато стало в госпитале, — констатировал политрук, расстегивая шинель и оглядывая пустое курительное помещение — большую комнату с высокими потолками и банкетками вдоль стен. И жестяными урнами между ними.
— Дай только срок — тут не продохнуть станет… — и я рассказал ему о явлении под нашу крышу большого врачебного начальства. И о возможных последствиях такого визита.
— Вона что… — протянул Коган, запуская тонкие пальцы в раскрытую мной коробку папирос. — А я все думал, что это вдруг в партполитработе тематику идеологическую поменяли.
— И что? Теперь изображаем слепого нищего? — спросил я, щелкая колпачком медной зажигалки.
— Какого нищего? — не понял политрук не забывая затягиваться.
— Анекдот такой есть. В Разведупре начальник вызывает молодого сотрудника и ставит задачу. Решено послать вас в Европу. Будете изображать молодого миллионера — этакого прожигателя жизни, ездить по фешенебельным курортам, вращаться в высшем свете, собирать информацию и передавать ее в центр. Вопросы есть? Есть — отвечает. Сколько я смогу тратить в день? Минуточку, — начальник берет телефон и звонит в бухгалтерию. Мы вот тут посылает лейтенанта Иванова в Европу. Он будет ездить по курортам, изображая прожигателя жизни собирать информацию и передавать в центр. Сколько он сможет тратить в день? Так… Так… Спасибо, понял. Кладет трубку и поясняет. Легенда меняется. Вы будете изображать слепого нищего.
Отхохотавшись, Коган вытер слезы из уголков глаз согнутым пальцем. Горящая папироса, зажатая между фалангами соседних пальцев, чуть не подожгла ему бровь.
— Типа того. А что это тебя так на анекдоты потянуло как покойного Семецкого?
— Ой! Не говори… Меня сегодня этими анекдотами мозголомы из Сербского просто забарали. Точнее даже не столько они, сколько эта парочка из Академии наук. Полдня мурыжили. Я даже и не подозревал, что столько анекдотов помню.
— Так это же хорошо, что помнишь, — улыбнулся политрук. — По такому случаю дай еще папироску.
— Так что там с идеологической работой? — напомнил я, раскрывая картонную пачку ''Явы''.
Папирос осталось мало. Придется переходить на ''северок'' — подумал я, — точнее ''Норд''. Мне почему-то постоянно хотелось те папиросы обозвать ''Севером''. При одинаковом дизайне пачки… А жаль, папиросы ''Ява'' мне пришлись по вкусу.
— Мировая революция накрылась медным тазом, — ответил Коган, затягиваясь.
— Точно медным? — съехидничал я.
— Алюминия дефицит, — поддержал он мое игривое настроение. — А если серьезно, то неофициально теперь упоминание мировой революции как цели в этой войне приравнивается к троцкизму. Со всеми вытекающими…
— Насколько серьезно?
— Серьезней некуда. Немецкий пролетарий оказался не пролетарием, а мелкобуржуазной фашистской сволочью, жаждущей наших пролетариев поработить. Как в западной Украине говорят: ''мы будем пануваты, а вы будете працуваты''. Напрасно прождав полгода пролетарского восстания в тылу Германии, на первое место в пропаганде теперь ставят национальный вопрос. В вековом противопоставлении германизма славянизму. Так что мы теперь с тобой русские национал-большевики, только вот этого термина произносить не надо. Это сугубо между нами, а на людях чревато, знаешь ли. Но смысл от этого не меняется. Борьба с великодержавным русским шовинизмом будет потихоньку сворачиваться. Уже принято решение окончательно реабилитировать князя Александра Невского, который немецких рыцарей бил на Чудском озере. Даже снова кино про него на широкий экран запускают. Ищут и других героев прошлого, которые не только немцев побеждали. Главное — побеждали! В списке Суворов, Дмитрий Донской, Минин с Пожарским, Румянцев, Ушаков, Нахимов, даже казачий атаман Платов. А возможно и император Петр Великий, как победитель под Полтавой.
Коган перевел дыхание после такого долгого спича, а я вставил свой вопрос.
— А Кутузов?
— Этого отвергли за то, что Москву сдал. Плохой пример. Вообще весь список пока под вопросом в ГлавПУРе. Копья ломают по каждой кандидатуре. Но сама тенденция… Кроме него еще и в ЦК партии свои списки есть. Оттуда как раз продвигается вопрос даже об учреждении ордена Александра Невского.
— А Семилетняя война? Наши войска тогда Берлин вроде брали? — затушил я папиросу, докуренную практически до мундштука, и бросил ее в урну.
— Но командовал ими тогда Фермор, - возразил политрук. — Признали не патриотичным его увековечивать. А из ЦК возражают против кандидатуры Дмитрия Донского. Упирают на то, что татары теперь за нас воюют. И этот военный национализм, похоже, расползается по всему свету. Американцы, к примеру, всех своих японцев посчитали ''пятой колонной'', даже потомственных граждан, даже ветеранов своей армии — героев первой мировой войны. И всех в концлагерь. Без суда. У нас мало того, что всех немцев, даже коммунистов, из действующей армии убрали в тыл. В самом тылу из гражданских немцев создают трудовую армию и отправляют ее в Казахстан.
— Мальчики, отбой. Разошлись по койкам, — в дверях появилась сердитая нянечка.
— Сей момент, — заверил ее я.
— Все. Разбегаемся. А то меня уже врачиха заждалась, — закруглил нашу встречу Коган. При этом не то проговорился, не то похвастался.
— Это какая? — усмехнулся я. — Костикова?
А сам подумал: вот что значит в армии иметь отдельную жилплощадь. Пусть даже без окна.
— Нет. Шумская. Их завтра-послезавтра на фронт отправляют. Так что у нас с Машей может быть сегодня последняя ночь…
Тут я вспомнил, что не рассказал политруку о том, как слезно просил Туровский дополнительных врачей и как ''три больших ромба'' пообещал оставить в госпитале один экипаж эвакуационного санитарного поезда.
— Парень, ты не представляешь, какую ты мне важную новость принес! — расплылся Коган в дурацкой улыбке. — Я — к Туровскому… — и побежал, закинув в урну недокуренную папиросу. Только каблуки застучали по метлахской плитке.
Грех завидовать.
Однако завидую.
Сонечка в госпитале так и не появилась.

6.

Утром вся палата, включая пришедшего брадобрея, радостно, взахлеб, обсуждали окончательное освобождение Калуги от немцев.
Цирюльник наш только незлобно поругивался на нас за то, что смирно не сидим.
— Сами порежетесь о бритву, вертясь и челюстью щелкая, а ведь подумают, что это я квалификацию потерял.
А радоваться было чему. После, казалось бы, уже выдохшегося контрнаступления под Москвой всего два дня потребовалось Красной армии, чтобы вычистить этот город от оккупантов. Пленных взяли кучу, техники навалом… О чем своим неповторимым голосом поведал нам по проводам диктор Левитан.
— Левитан личный враг Гитлера, — просветил нас Арапетян. — Точно говорю. На нас немцы такую листовку с неба бросали. Сулили кучу денег тому, кто его приведет к ним. Один он двух дивизий стоит. Он и еще Илья Эренбург, который каждую свою статью начинает и заканчивает фразой: ''Убей немца!''.
А я подумал, что эти личные враги Гитлера также оказались русские национал-большевики. Причем перестроились они раньше ЦК партии и ГлавПУРа.
До завтрака еще, под радио-аккомпанемент из черной тарелки русского струнного оркестра народных инструментов, мне неожиданно выдали новый ненадеванный еще халат и новую смену белья. И теплые войлочные тапочки подшитые кожей. Высокие — до щиколоток. Что удивительно сразу пару. Значит, гипс все же планируют снимать.
По такому разведпризнаку я и сам догадался, что сегодня меня будет терзать очень большое начальство. Что также было активно обсуждено всей палатой. Только вот ведомственная принадлежность такового начальства вызвала разные мнения вплоть до экзотических.
— Стоп! А вот и не подеретесь, — прикрикнул я на раздухарившихся сопалатников. — Кто будет тот и будет. А если бы, как Коля предположил, что приедет к нам сам товарищ Сталин, то переодели бы всех, а не только бедного еврея Фрейдсона, которого одного во всем новом и хрустящем и поставят пред очи большого начальства.
— Резонно, — ухмыльнулся Арапетян.
— Согласен, — кивнул опытный Данилкин. Его версия была, что разбираться с Ананидзе приедет сам Берия, ибо тут рядом.
Тут нам и завтрак принесли. Плотный. Кроме овсяной каши с порцией сливочного масла был омлет из ''яиц Черчилля''. И дополнительно кусок умопомрачительно пахнувшей копченой конской колбасы на дополнительном куске хлеба. Что только утвердило нас всех в приезде сегодня в госпиталь ну очень высокого начальства. Которое выше просто высокого. Ибо самое высокое начальство за колбасу для раненых похвалит, а просто высокое ее отберет, так как ''не положено'' утвержденной раскладкой пищевого довольствия Санупра РККА.
В палату заглянул Коган. Нашел меня глазами и прикрикнул.
— Давай, собирайся и ноги в руки. А то нам маякнули, что тетя Гадя уже выехала.
— Кто-кто? — не понял я.
Остальные мои сопалатники тоже, смотрю, ничего не поняли.
— Чирва-Коханная. Гедвига Мосиевна, — четко выговорил политрук. — Член комиссии Партконтроля ЦК. Ласково — тетя Гадя.
— За что же так женщину плохо обозвали? — возмутился майор.
— Это не женщина, а стальной карающий топор партии, — ухмыльнулся Коган. — Чирва — ее фамилия. Коханная — партийная кличка еще дореволюционная. Так, с двадцатых годов ее и пишут через тире. Официально.
Ранбольные только головами покрутили. Но оставили справку без комментариев.
— Сначала покурить надо, — заявил я, выходя в коридор.
— У комиссара в кабинете покурим, — отмахнулся от меня политрук единственной рукой. — Чирва — это сурово. Считай, что весь политсостав госпиталя без выговора не останется. Безотносительно твоего дела с Ананидзе.
— Но комиссар же сказал давеча, что выговор не приговор, — напомнил я.
— Так-то оно так… — Коган взъерошил отрастающие волосы. — Да только вот… Не хотелось бы. Ты-то что… всего гипсом помахал, а я стрелял в госпитале. Из неучтенного ствола, между прочим.
В кабинете комиссара госпиталя уже сидели за столом не знакомые мне полковник и старший батальонный комиссар. Все в авиационной форме с вышитыми нарукавными знаками летчиков. Петлицы голубые, у полковника кант золотом вышит. А вроде как просветили меня уже раненые в курилке, что в действующей армии все должны по приказу перешить знаки различия защитного цвета.
Полковник уже в возрасте. Сходу года не определить, но ближе к полтиннику. На груди у него орден Красного знамени и медаль ''ХХ лет РККА''. Как меня просветил Данилкин, у которого была такая же медаль, что она совсем не юбилейная. И давали ее только тем, кто действительно прослужил в Красной армии двадцать лет. С 1918 года.
Старший батальонный комиссар был лет тридцати или сильно моложав. На груди ордена Красной звезды и Знак почета. Выше них маленький красный флажок депутата. На левом рукаве выше локтя вышитый золотом и серебром знак летчика. Ну и алые комиссарские звезды как полагается.
Оба комиссарских посетителя мне улыбались. Хорошо так.
''Поживем еще'' — подумал я, а то Коган по дороге успел засращать.
— Явились, не запылились, — госпитальный комиссар проглотил вырывающийся из глотки мат. — Тебя, Коган, только за смертью посылать. А вы старший лейтенант Фрейдсон никого из присутствующих здесь не узнаете? — сразу взял он быка за рога.
— Нет, — ответил я, — Никого кроме вас, товарищ полковой комиссар. А должен?
— А вы его узнаете? — повернулся Смирнов к авиаторам.
— Узнаю, — ответил старший батальонный комиссар. — Даже свидетельствую, что этот человек и есть капитан Фрейдсон Ариэль Львович. Адъютант старший второй эскадрильи нашего истребительного авиационного полка ПВО столицы.
— Я так же, как заведующий кадрами московского корпуса ПВО, подтверждаю, что этот человек Фрейдсон, — твердо сказал полковник.
Чую, у Смирнова с души камень свалился. Морщины на лице разгладились.
— Тогда товарищи подпишите акт опознания, — комиссар госпиталя подвинул им лист с отпечатанным на машинке текстом.
И повернулся к нам, сказав с облегчением.
— А вы, товарищи, садитесь. Можете курить.
Усевшись, я вытащил из кармана непочатую пачку ''Норда'' и неторопливо стал обрывать ей угол.
— Ариэль, а куда ты дел хорошие папиросы, которые мы тебе перед Новым годом привезли? — старший батальонный комиссар прищурил левый глаз.
— А вот это, товарищи, — взял слово Коган. — Мы и должны обязательно выяснить. Товарищ Фрейдсон после клинической смерти ничего не помнит. Но вы-то должны помнить, что вы привозили ему в гостинец. Потому как тут налицо мародерство, то есть кража у мертвого командира Красной армии.
Полковой комиссар Смирнов, молча, подвинул ко мне по столешнице раскрытую пачку ''Казбека'' и хрустальную пепельницу с тремя изломанными ''бычками'' в ней. А Когану сказал, что тот успеет еще выяснить, куда делись элитные папиросы из моей тумбочки.
Я не стал на этот раз кочевряжиться. Угостился.
У ''Казбека'' табачок оказался легкий и на вкус с кислинкой, которая щипала язык. Мне не понравилась. Но так как пачку от меня не убирали, то я, исполнившись нахальства, вторую папиросу просто прикурил от первой. Курить хотел. А с утра не удалось еще.
— Товарищи, а не напомните вы мне любезно, когда это я капитаном стал? — спросил я между двумя папиросами у военлётов. — В указе о присвоении мне звания Героя Советского Союза от двадцать седьмого декабря я именуюсь старшим лейтенантом. Двух недель не прошло.
Ответил старший батальонный комиссар.
— Просто по обычному летному бардаку. Представили тебя на капитана вместе с представлением на орден Красной звезды еще в середине ноября. За октябрьские бои. Потом был твой ночной таран. Все летчики твоей эскадрильи как один подтвердили, что твой парашют сгорел в воздухе, и ты упал на землю. От такого не выживают. Так что и посмертное представление к Герою, которое мы направили наверх, и эти представления ходили по инстанциям одновременно. Но параллельно. Указ вышел раньше. А звание и орден пришли в полк первого января. Мы позвонили в госпиталь — нам сказали, что ты снова помер. И мы по тебе вторично поминки справили в полку. А теперь вот вызвали нас на опознание ''воскресшего Лазаря''. Так-то вот. Долго жить будешь, Ариэль, примета есть такая. Кого раньше времени похоронили — тот долгожитель. А тебя мы хоронили уже дважды. Конечно, надо бы перед строем полка у развернутого знамени, но… обстоятельства не за нас. Товарищ полковник… — повернулся комиссар к своему спутнику.
Тот положил на стол планшет, вынул из него бумаги и невзрачную картонную коробочку.
— Вот, Ариэль Львович, вам копия приказа о присвоении вам воинского звания ''капитан''. — И передал мне машинописный лист с печатями. — На основании него вам поменяют командирское удостоверение.
— А это от меня, — комиссар из своей сумки вывалил на стол полный комплект как голубых петлиц с уже прикрученными шпалами и крылышками, так и зеленых, защитного цвета. И на гимнастерку и на шинель. Не забыл и нарукавные нашивки летчика. Золотой канителью шитые, не эрзац. И добавил, — Уголки на рукава, увы, отменили.
Я поднялся. Сказал внезапно охрипшим голосом.
— Служу Советскому Союзу.
— Не садись еще пока, — придержал меня полковник.
Потом сам как-то вытянулся. Посуровел лицом.
— От имени и по поручению Верховного Совета СССР вручаю вам, капитан Фрейдсон, заслуженную вами награду за защиту московского неба от немецко-фашистских стервятников осенью сорок первого года — орден Красной звезды.
И протяну мне через стол эту картонную коробочку.
Пожал мне руку.
— Поздравляю вас с высокой правительственной наградой.
Я опять обязался служить Советскому Союзу.
— А вот звезду Героя вам будут вручать в Кремле. Когда? Скажут заранее. Можете садиться.
— Вот еще, — старший батальонный комиссар протянул мне два длинных железных ключа с бородками на медном кольце. — Ты перед вылетом всегда оставлял дежурному по аэродрому ключи от своей комнаты. Держи.
— И где она — моя комната? — спросил я тупо, до боли, зажав эти слегка тронутые ржавчиной ключи в кулаке.
— В Москве. На улице Радио. Совсем недалеко отсюда. Вот точный адрес. — Он передвинул ко мне по столешнице сложенный вчетверо листок, вырванный из школьной тетрадки в косую линейку.
— Я знаю, где это, — встрял Коган, прочитав, что там написано.
— Вот ты его тогда и проводишь, — припечатал комиссар госпиталя.
Инициатива в армии всегда имеет самого инициатора.
В голове застучала мысль о том, что у меня есть жилье в Москве. То есть у Фрейдсона есть жилье в столице. И прописка московская. Вау!!! Это круто для летёхи. То есть уже капитана. Но получал он комнату в лейтенантских чинах.
А вообще я был всем этим настолько ошарашен, что даже не раскрыл коробочку с орденом. Спохватился, что пора полюбопытствовать хотя бы из вежливости. Под сверкающим новенькой красной прозрачной эмалью серебряным орденом в коробочке лежала бордовая орденская книжка. В ней написано красивым почерком на первой странице в три строчки ''Фрейдсон Ариэль Львович''.
На второй странице ''Красная звезда'' и номер. Номер совпадал с тем, что был выгравирован на самом ордене ниже винта. И дата награждения — 01.01.1942.
— А-а-а-а-а-… - протянул я.
— Старую твою орденскую книжку, куда были вписаны твои ''Веселые ребята'' мы не нашли. А сюда их вписать никто номера не знал. Помнили, что только наградили тебя им в тридцать восьмом году, после командировки в Китай. Прости уж. — Развел комиссар руками.
— Она у него здесь, как и орден, — успокоил всех Коган.
— Ну что? Будем расходиться? — это комиссар госпиталя занервничал и стал смотреть на часы.
— Один момент, — показал ему открытую ладонь старший батальонный комиссар. — Ариэль, твой меховой комбинезон и унты мы отсюда забрали еще в начале декабря. Этим вещам летать надо, а не в госпитале пылиться. Вот там, у двери в вещмешке привез я тебе бурки, галифе и гимнастерку. Чтоб было в чем не стыдно из госпиталя выйти. Бурки черного фетра. Белых не нашли. А парадную шинель ты дома держал. Ключи я тебе отдал. Теперь все, — и протянул мне руку для пожатия.
Потом той же рукой хлопнул себя по лбу.
— Голова стала совсем дырявой. Про главное забыл.
Он снова залез в нагрудный карман гимнастерки и вынул оттуда два сложенных вчетверо листочка.
— Вот, держи. Тут рекомендации тебе в партию от меня и от комполка. У тебя позавчера кандидатский стаж вышел. Поздравляю. Не теряй.
— Спасибо, — я был глубоко тронут, что отцы-командиры не забыли даже такую мелочь. Хотя по текущим временам это вроде совсем не мелочь.
— Что спасибо? — удивился комиссар полка. — Заслужил. Не чему благодарить. В рекомендациях нами написана про тебя правда и только правда.

В ''предбаннике'' комиссарского кабинета Коган тормознул меня около своего стола, вынул из ящика ''спутник агитатора'' — складной швейцарский ножик о двух лезвиях с шилом и — главное — штопором. Ни слова не говоря, ловко орудуя одной рукой, проколол шилом мне левый лацкан халата.
— Теперь сам прикручивай орден. Мне одной рукой несподручно, — сказал, разглаживая на мне проколотый лацкан.
— Зачем? — спросил я, но коробку с орденом из кармана вынул.
— За надом, — буквально окрысился на мою тупость политрук. — Делай что говорят. Ты должен на тетю Гадю произвести хорошее первое впечатление. Что ты не только случайный герой, сослепу столкнувшийся ночью с вражеским самолетом, но зримо заслуженный орденоносец. Только одно я прошу тебя: не вздумай Чирве врать. Она ложь чует как легавая верхним чутьем. Лучше Мехлиса. Говори все как есть. Пусть лучше она тебя примет за туповатого мальчика, чем за прожженного махинатора, которого эта хохлушка подозревает в каждом еврее.
— Она украинка?
— Да. С польских земель. Мало того она еще из католической семьи. Даже не униатской. Может, ты этого не помнишь и не знаешь, а организаторами практически всех еврейских погромов до революции были католики.
— Ничего не понимаю, — сказал я, однако послушно привинчивая на лацкан орден. — Что же тогда русских во всем обвиняют?
— Тебе и не надо ничего понимать, — буквально прошипел Коган мне в ухо. — Не лезь в это во все. Ты должен быть прямой как твоя новая шпала в петлицах. Готовый выполнить любой приказ в любое время. Делу Ленина и лично товарищу Сталину предан. Все. Остальное потом, когда этот бардак тут закончится. Думай лучше о партсобрании на котором тебя в члены ВКП(б) принимать будут, а Ананидзе пропесочивать заодно персональным делом. Вот тогда, при всех госпитальных коммунистах, при всех проверяющих, ты сможешь Ананидзе задать свой прямой вопрос: где Соня Островская?
— Когда будет это партсобрание? — спросил я, воодушевившись.
— Сегодня после обеда.
— Как сегодня? — удивлению моему не было предела.
— А чего тянуть? Пошли. Надо еще второй твой орден на лацкан привернуть.
Я подхватил стоящий около двери приготовленный для меня однополчанами полупустой сидор с привязанными к нему бурками. Закинул его на плечо. Подхватил костыль.
— Я готов. Пошли.
Бурки и вправду были не ахти. Фетр черный — это полбеды, но вот кожаный набор на них светло-коричневый, как на белых бурках. Несимпатично как-то. Зато тепло. И не босиком же мне ходить по снегу. Тем более что у меня дом объявился. Наверняка не пустой.
В коридоре по дороге в свою палату я вдруг спросил Когана.
— Саш, а ты можешь поспособствовать, чтобы мне халат на пижаму поменяли?
— Зачем тебе?
— Ну-у-у-у… бурки теперь у меня есть. Тулупчик, надеюсь, в госпитале найдется какой-нибудь на время. Гипс снимут, так хоть по дворику госпитальному погулять без привязи, свежего воздуха глотнуть. А то эти окна крест-накрест заклеенные надоели уже.

Палата встретила неожиданной тишиной. Все мои сопалатники раскрыв рот, слушали раздававшийся из черной фибровой тарелке красивый женский голос.
— Шо такое? — спросил Коган.
На него шикнули, заткнули и только майор сжалился над нашим любопытством.
— Нота Молотова всему миру. Тихо.
Нашел в тумбочке свой орден, поколов еще дырку в лацкане, прикручивал его, прислушиваясь к радио.
''…имеющиеся в распоряжении Советского Правительства многочисленные документальные материалы свидетельствуют о том, что грабежи и разорение населения, сопровождающиеся зверскими насилиями и массовыми убийствами, распространены во всех районах, попавших под пяту немецких захватчиков. Непререкаемые факты свидетельствуют, что режим ограбления и кровавого террора по отношению к мирному населению захваченных сел и городов представляет собой не какие-нибудь эксцессы отдельных недисциплинированных военных частей, отдельных германских офицеров и солдат, а определенную систему, заранее предусмотренную и поощряемую германским правительством и германским командованием, которые сознательно развязывают в своей армии, среди офицеров и солдат самые низменные зверские инстинкты.
Каждый шаг германо-фашистской армии и ее союзников на захваченной советской территории Украины, Молдавии, Белоруссии и Литвы, Латвии и Эстонии, карело-финской территории, русских районов и областей несет разрушение и уничтожение бесчисленных материальных и культурных ценностей нашего народа, потерю мирным населением нажитого упорным трудом имущества, установление режима каторжного труда, голодовки и кровавых расправ, перед ужасами которых бледнеют самые страшные преступления, какие когда-либо знала человеческая история.
Советское правительство и его органы ведут подробный учет всех этих злодейских преступлений гитлеровской армии, за которые негодующий советский народ справедливо требует и добьется возмездия.
Советское правительство считает своим долгом довести до сведения всего цивилизованного человечества, всех честных людей во всем мире свое заявление о фактах, характеризующих чудовищные преступления, совершаемые гитлеровской армией над мирным населением захваченных ею территории Советского Союза.
Вы прослушали текст Ноты Народного комиссара иностранных дел Союза Советских Социалистических Республик товарища Молотова: ''О повсеместных грабежах, разорении населения и чудовищных зверствах германских властей на захваченных советских территориях''. Повтор нашего эфира слушайте сегодня после вечерней сводки Совинформбюро''.
И сразу большой многоголосый мужской хор на всю страну запел ''Вставай страна огромная…'' Проникновенно так запел как молитву.
— Вот тебе и праздник… — выдохнул я. — Давить их надо как гнойных гнид. А я тут валяюсь.
— Уже забыл, как неделю назад помер? — откликнулся Арапетян. — Долечись сначала, как положено. А то не долеченный боец — обуза подразделения.
— А что за праздник у тебя, Ариэль? — спросил Данилкин, слегка убавляя громкость тарелки, чтобы не забивала наши слова.
За меня ответил Коган, прибавив себе торжественности в голосе.
— Товарищи командиры, я представляю вам Фрейдсона Ариэля Львовича в связи с присвоением ему воинского звания ''капитан''. А также в связи с награждением его орденом Красной звезды.
— А мимо ''героя'' ты, значит, пролетел? — усмехнулся Раков.
— Почему пролетел? — удивился я.
— У нас так с комбатом было. За бои под Смоленском представили его к герою, а дали Красную звезду. И все.
— А указ был? — пристал к нему Коган. — Мало кого когда к чему представляют. И что все это и дают? Фигушки. Меня вон к Красному знамени представляли, а дали медаль. А некоторым представленным с нашего полка вообще ничего не обломилось. А на Арика указ был. Все его видели и все его читали. И сегодня полковник из штаба ВВС, когда орден ему вручал, сказал что ''звезду'' вручать будут отдельно. В Кремле.
— Вот это повезло, — завистливо протянул Раков. — Сталина живьем увидишь.
— Сталина там может и не быть, — предположил опытный Данилкин — Вручает звезды героев председатель президиума Верховного Совета СССР товарищ Калинин.
— Все равно повезло, — упорствовал Раков. — Я Кремль только снаружи видел. Внутрь туда так просто никого не пускают.
— Так. Ладно. Раз обмыть шпалы и звезды не получается, пошли, братцы, это перекурим. Арик, доставай, что там у тебя осталось вкусного, — Данилкин бодрился, а глаза были у него грустными.

Когда за мной пришел типичный мелкий чинуша с внешностью крысюка — мелкий, востроносый с глубоко посаженными черными глазками, представившийся инструктором из аппарата Партконтроля, звать меня на допрос к тете Гаде, я на своей койке читал ''Краткий курс'', что не осталось аппаратчиком не замеченным. Он моментом сделал мне замечание:
— А почему конспект не ведете?
— Так я же не по заданию, — отвечаю. — Для себя читаю.
Он даже бровь поднял от удивления, потом поманил за собой и пошел впереди, нисколько не сомневаясь, что я иду за ним следом.
По дороге в холле попалось на глаза объявление о партсобрании.
Блин, когда Коган все успевает? Ночами еще врачиху драть. Электровеник, блин.
Повестка дня была представлена интересная.
1. Обсуждение ноты народного комиссара СССР ко всему цивилизованному миру о зверствах немецко-фашистской военщины на оккупированных территориях СССР.
2. Задачи коммунистической организации госпиталя по обеспечению открытия в госпитале отделения ожого-гнойной хирургии.
3. Прием в члены ВКП(б).
4. Персональное дело коммуниста Ананидзе. А.Т.

Тетя Гадя оказалась миловидной старушкой за полтинник. Может больше. Точнее не сказать, ибо, как известно, маленькая собачка до веку щенок. Седину в волосах она не закрашивала, но эта масть — ''соль с перцем'' — ей очень шла. Росточку она была небольшого. Стройная, даже сухонькая. Фигура плоская. Лицо ''с остатками былой красоты'', как пишут в бульварных романах. Одета она была в длинную коричневую юбку и кремовую блузку скрепленную у горла камеей. На плечи накинут пуховый платок.
С шеи на цепочке свисали миниатюрные часы, циферблат которых он как раз рассматривала, когда я заходил в кабинет. Ну как кабинет. Пустая палата, в которую внесли стол со стульями, а кровати убрали.
''Вот ты какой, северный олень'' — пронеслись тараканы по внутренней стороне черепа. — ''Или вообще полярная лиса. То бишь — песец''. А что еще ждать от ''Девственницы Революции''?
— Не стойте, молодой человек, присаживайтесь, — произнесла она, не поднимая на меня глаз. — А вы, Чечельницкий, свободны.
Это она уже своего аппаратного холуя выгоняет из помещения.
— Гедвига Мосиевна, — со вздохом произнес аппаратчик, увещевая ее, — этот молодой человек может быть очень опасен.
— Чем может быть опасен инвалид на костылях? — натурально удивилась Чирва-Крханная, добавив с раздражением. — И перестаньте тискать браунинг в кармане!
— Дык. Одного командира НКВД он уже сделал инвалидом. При этом был как раз в гипсе и на костылях, — привел аппаратчик свои ''неубиваемые'' аргументы…
— Я вам, товарищ Чечельницкий, не мешаю своим присутствием? — заелся я. — Успокойтесь. Я с женщинами не воюю. А вот с вами могу. Такой лоб и не на фронте… Окопался тут, в тылу, в тепле и при пайке повышенной калорийности, когда в Действующей армии в ротах политруков не хватает.
Ну да, с кем поведешься от того и наберешься. Коган на меня в этом смысле весьма благотворно действует.
Тетя Гадя неодобрительно покачала мне головой, а своему клеврету сказала.
— Идите, Чечельницкий, а то фронтовики нынче народ на язык резкий. За меня не бойтесь. Я же не боюсь. Кого мне тут бояться? Коммуниста?
Когда аппаратчик обиженно тихо прикрыл дверь, тетя Гадя сказала.
— Мне уже дали пару объяснительных записок и пяток доносов пришел самому товарищу Андрееву о том, что тут случилось. Но в них есть разночтения… Товарищ Андреев попросил меня разобраться… Хочу послушать вашу версию. Вы готовы?
— Как на духу! — ответил я.
— Вы крещеный? — тетя Гадя подняла брови вверх.
— Не помню, — пожал я плечами. — По крайней мере, не обрезанный.
— Тогда не будем тянуть время. Излагайте.
Я и изложил.
Все как было.
Все как с комиссаром госпиталя было оговорено в деталях.
Потом сухонький, но грозный член суровой комиссии Партконтроля попробовала пробить меня на воспоминания, но безуспешно. Амнезия, причем двойная, у меня самая настоящая. И моя. И Фрейдсонова. Так что даже играть ничего не пришлось. Был я искренен как дитё малое, чем видимо тетю Гадю я и подкупил.
Особенно после того как, горячась и сбиваясь в словах, стал заступаться за Островскую. Чувствую, что судьба девушки тронула Чирву, особенно если рассматривать с точки зрения здравого смысла, в чем обвинял ее Ананидзе.
По крайней мере, это было единственное за всю встречу, что она занесла в свой блокнот.
— Товарищ Фрейдсон, что вы хотите от жизни? — неожиданно спросила Чирва.
— Летать и бить врага, — не задумываясь, ответил я.
— А если вам врачи запретят летать?
— Возьму винтовку и пойду в пехоту. Давить фашистов надо как гнид, чтобы не плодились.
— Вы же не умеете командовать пехотинцами. Капитан в пехоте ротой, а то и батальоном командует. Держать же капитана рядовым бойцом политически неверно, да и накладно для казны.
— Тогда на пулеметчика, думаю, недолго выучиться. И с пулеметным взводом поверьте, Гедвига Мосиевна, я справлюсь.
— Вы храбрый человек, Ариэль, — покачала она седоватой головой. — Но с такими знаниями как у вас сейчас только в эсеровские бомбисты подаваться. Они у них были одноразовые.
Тут я и зашел с последних козырей.
— Считаю, что до крайностей не дойдет. Если вы про то, что я все забыл, чему меня учили, что умел сам, то снова выучить недолго. Научился один раз летать. Научусь и другой. Летчики, осваивая новый тип машин, считайте, что снова учатся летать.
— Хорошо, — улыбнулась старушка. По-доброму так улыбнулась. — Идите. Найдите там Чечельницкого и позовите его сюда, если вам не трудно.
— На фронт его отправьте с воспитательными целями. В ротах действительно политруков не хватает. Это я от многих слышал тут.
— Я подумаю над вашими словами, — кивнула Чирва, показывая, что аудиенция окончена.
Когда я уже открывал дверь, окликнула.
— И письменную объяснительную записку на мое имя отдайте комиссару госпиталя. А то от Вашеняка и Недолужко я такие бумаги имею, а от вас нет. Папочка будет неполной. А это нехорошо.
— Там еще Кузьмич свидетель, — напомнил я.
— Я знаю, — снова улыбнулась мне Чирва. — Идите. Не устраивайте в дверях сквозняка.

Коган и Чечельницкий в коридоре мило беседовали друг с другом, подпирая противоположную стенку.
Чечельницкому я просто большим пальцем через плечо указал на дверь и тот тут же за ней скрылся.
А Коган мне выговорил.
— Запомни на всю оставшуюся жизнь, Ари, если хочешь сделать нормальную карьеру. Умный умножает количество друзей, а не врагов. Враги и так сами собой заводятся, от сырости. Безо всякого твоего участия. Ты же как вчера родился…
— Я действительно, Саша, вчера родился. Ну, не вчера… неделю назад.
— Черт, я как-то выпустил это из виду. Извини.
— Да не за что. Понимаю, что выгляжу более старым. Более опытным. Но… что есть, то есть.
— Тяжело тебе в жизни будет, — вздохнул Коган.
— Каждый несет свой крест, — улыбнулся я. — Говорят, что Господь не дает его нам не по силам.
Коган на меня несколько странно посмотрел.
— Курить идем? — сменил я тему.
— Ты иди, — нахмурился политрук, — А я тут вызова жду. — Показал он глазам на дверь, за которой прокураторствовала тетя Гадя.

Заметив в коридоре доктора Туровского и поняв, что добежать до него я со своими костылями я не успеваю, крикнул.
— Солосич! Соломон Иосифович! Подождите меня.
Доктор остановился и обернулся, глядя, как я стараюсь уверенно шкандыбать в его сторону. Блин горелый. Без костылей, наверное, получилось бы быстрее. На гипс я уже мог вполне уверенно опирать ногу.
— Соломон Иосифович, когда же, наконец, с меня снимут этот чертов гипс? — выпалил я.
— Ну, что за молодежь нынче пошла, — устало покачал головой доктор. — Никакого терпежу нет.
— Так когда? — настаивал я.
— Как только, так сразу. Такой ответ устраивает? — съехидничал врач.
— Нет, — честно ответил я.
— Товарищ капитан, будете выпендриваться я вообще пропишу вам постельный режим. И палату — одиночку.
И понизив голос, добавил.
— Тут вас всем миром спасают, а вы с капризами лезете. Идите. Мне еще тут до партсобрания с генералом от интендантства разбираться. Матрасы, койки, подушки, клеенки на новый контингент у нас не предусмотрены. Выбивать придется. Хорошо еще генералы сами к нам ездят, а не у себя в предбанниках нас часами держат.
Посмотрел на меня придирчиво. Оценивающе.
— Что ордена надел — молодец. А еще лучше вам до собрания повторить Устав и Программу партии не мешает. Спрашивать же будут.
— Про Соню что-нибудь известно?
— Опять за рыбу деньги! — вплеснул руками Туровский. — С тобой еще не до конца все порешали. Давай будем действовать постепенно. Мне Соня все же ближе чем тебе, но я же не тороплю события, хотя девочку жалко до слез. Все. Иди…
В конце коридора показалась доктор Шумская, и Туровский поспешил к ней, избавившись таким образом от меня.

В палате веселье и дым коромыслом.
У нас новый постоялец. Без обеих рук. Веселый и хулиганистый.
Раков на гармошке наяривает, а новенький поет. Старшее поколение охотно подпевает.

Вот и верь после этого людям!
Я прижалась к нему при луне,
А он взял мои девичьи груди
И узлом завязал на спине.

Слабый запах разбавленного спирта плыл по палате.
— Кто на партсобрание идет? — спросил заинтересованно.
— Никто, — мне весело ответил Данилкин. — Мы с Анастасом беспартийные, а молодежь — комса голимая.
Анастас не обращая на меня внимания, терзал Ракова.
— ''Девочку Надю'' умеешь?
— А то! — подбоченился танкист.
— Давай! — махнул майор рукой.
Раков растянул меха баяна, а Арапетян запел речитативом с легким кавказским акцентом, пожалуй даже нарочитым несколько, для юмора.

Карапет мой ягода,
Люби менэ два года.
А я тебя три года.
Тибэ прямой вигода.

И опять ржут всем автобусом. А оторжавшись снова запели хором.

Сидели мы у речки, у вонючки. 
И было то в двенадцатом часу.
Ты прислонилася ко мне корявой рожей 
И что-то пела, ковыряяся в носу.

Ты пела так, что выли все собаки, 
А у соседа обвалился потолок.
И мне хотелся без шума и без драки 
Тебя обнять, поднять и шмякнуть об пенек.

Я только рукой махнул на это безобразие. Не… Данилкин-то, Данилкин… почитатель Есенина… Куда катиться мир?
Взял брошюрки с Программой и Уставом и ушел в Большую курилку. Пока она практически пустая. Последние дни, как полагаю. Потом там будет курительный клуб ''Мороженое мясо''.
Затянулся жутко крепким ''Нордом'' — жуть термоядерные папироски, и прикинул к носу, что у меня хорошего? А хорошего у меня как бонус за потерю памяти, что все что случилось, или прочитал я с Нового года, либо вообще услышал, впечатывалось мне в голову намертво. Мог страницами цитировать тот же ''Краткий курс''.

7.

Обед также был сегодня приличнее, чем обычно. Порадовали нас густым красным борщом с чесночными пампушками, даже каплей сметаны. Мяса в борще мало, так, волоконца, зато дали каждому приличный кусок речной рыбы с картофельным пюре на второе. Компот как всегда был из сухофруктов. По нынешним временам — лакомство. В гуще урюк попадается, груша… В урюке косточка со сладко-горьким ядрышком. Праздник!
Новенького в палате с ложечки ласково кормила молоденькая некрасивая санитарка.
Он оказался младшим лейтенантом — сапёром. Молодой еще пацан, который, похоже, еще ни разу в жизни не брился. Руки потерял в тылу, обучая солдатиков как надо устанавливать противопехотную мину. Ту самую, про которую генерал Карбышев говорил: ''К чему мне здоровые фугасы. Ты врагу пятку оторви и этого достаточно''.
Мамлей отчаянно завидовал Ракову, что у того руки целые и тот может на гармошке играть. А что ног нет, то по сравнению с отсутствием рук это — по его мнению — мелочь.
— Я у нас на поселке первый гармонист был, — заявил он мне, представляясь и поминутно цыкая зубом.
Звали его грозно — Платон Кречетов. Такие имя-фамилия бы летчику-штурмовику впору, а не минеру. Минёр — профессия тихая. Последствия ее громкие, но это уже издержки производства.
Он отчаянно смущался, что его кормят как младенца. И оттого часто санитарке грубил. Та все стоически терпела.

Парторганизация госпиталя была вполне себе представительная, учитывая сильно кадрированный личный состав учреждения. Оба врача, комиссар с политруком, интендант Шапиро, три медсестры, комендант госпиталя — уже встречаемый мною старшина и замполитрука. Это постоянный состав. Из переменного состава всего восемь ранбольных. Еще некоторые отсутствовали по уважительной причине — валялись без сознания или лежали в палатах пластом без движения.
Я тут с удивлением узнал, что на всю страну, на весь Советский Союз пока не больше четырех миллионов коммунистов. На все полторы сотни миллионов человек населения. И это через четверть века после революции!
— Товарищи коммунисты, прежде чем мы перейдем к повестке дня нашего собрания я хотел бы спросить вас, есть ли какие-либо ходатайства или пожелания по повестке, — замполитрука, который по совместительству еще тянул лямку секретаря местной комячейки, был серьезен и даже несколько важен.
— Слушаю вас, — это он уже не ко всем, а к вставшему высокому видному мужчине лет сорока. Командиру в форме госбезопасности. По три шпалы в петлицах и значок почетного чекиста на правой стороне груди. Заметные седые виски при черной шевелюре.
— Товарищи, позвольте представиться: капитан госбезопасности Лоркиш Илья Яковлевич. Коммунист. Начальник шестого отдела Управления Особых отделов НКВД. Прошу товарищей коммунистов разрешить мне присутствовать на вашем собрании, так как на нем рассматривается персональное дело коммуниста Ананидзе. Я замещаю в настоящий момент начальника пятого отдела нашего управления — майора госбезопасности Прохоренко, который является прямым начальником уже упомянутого политрука Ананидзе. Товарищ Прохоренко, к сожалению, плотно занят по службе, а в уполномочившем Ананидзе Особом отделе Главсанупра только кандидаты в члены партии и комсомольцы. Так, что пришлось приехать мне.
— Товарищи, какие будут предложения в ответ на такую просьбу, — вопросил зал парторг.
Встала старшая операционная медсестра и заявила.
— Пусть присутствует. Путь послушает. Но только с совещательным голосом. Чтобы не было тут…
Что ''тут'' она не договорила.
— Другие предложения есть? — замполитрука обвел взглядом зал поверх очков. — Нет. Прощу голосовать. Кто: ''за?''… ''Против?''… ''Воздержался?''… Единогласно. Оставайтесь, товарищ Лоркиш.
Пока чекист усаживался замполитрука держал паузу.
— Довожу до сведения коммунистов, что на нашем сегодняшнем собрании присутствует член Комиссии партийного контроля Центрального Комитета нашей партии товарищ Чирва-Коханная. Поприветствуем ее.
Все зааплодировали.
Тетя Гадя встала, коротко кивнула на три стороны, показала рукой, что аплодисменты излишние и снова села на свой стул. Скромная.
— Прошу, Гедвига Мосиевна, к нам в президиум, — радушно пригласил ее комиссар госпиталя.
— Не уговаривайте, товарищ Смирнов, — ответила она с места этакой ласковой строгостью. — Мы не управление, а контроль. Контроль осуществляется всегда несколько со стороны, а не из президиумов. Так что я тут, в уголке под фикусом, посижу. Послушаю ваших коммунистов.
— Что у вас? — подал голос замполитрука.
Встал комиссар моего авиаполка.
— Товарищи, моя фамилия простая и самая распространенная — Кузнецов. Старший батальонный комиссар. Я здесь представляю партийную организацию истребительного авиационного полка ПВО столицы, в котором служил коммунист Фрейдсон до того как попал к вам в госпиталь и встал на временный учет в вашу парторганизацию. Также я один из рекомендателей товарища Фрейдсона в члены ВКП(б). Прошу разрешения присутствовать.
Проголосовали и его. Естественно единогласно ''за''.
Потом призвав зал к порядку, замполитрука продолжил ведение собрания.
— Предложения по изменению повестки дня собрания есть? — замполитрука снова уверенно взял в свои руки бразды правления. — Нет?… Тогда переходим к первому пункту повестки. Обсуждение ноты товарища Молотова ко всему миру о зверствах немецко-фашистских захватчиков на оккупированных территориях СССР. Слово для доклада имеет политрук госпиталя коммунист Коган.
И когда только Саша сумел так хорошо подготовиться? — удивился я, слушая его доклад, ведь только вместе со мной утром эту ноту по радио слушал впервые. Вот талант ''агитатора, горлана, главаря'', как писал Маяковский. Слушал я его и радовался, что в этом мире у меня появился такой умный и пробивной друг. И жить тут лучше с таким другом, чем без него. Чем вообще без друзей.
По первому вопросу приняли единогласно резолюцию, что каждый коммунист должен стать агитатором и распространять эту ноту и комментарии к ней по месту своего жительства среди соседей, в очередях, в транспорте. Активно раскрывать глаза обывателям, что немец уже не тот, что в первую мировую. Совсем не тот. А то у многих еще остались иллюзии, что немцы культурная нация. Как же? Нация Шиллера, Гёте, Канта и Маркса с Энгельсом.
По поводу гнойного отделения отчитывались врач Туровский и комендант госпиталя Шапиро. Шло постоянное длинное перечисление кроватей, комплектов постельного белья, одеял, подушек, клеёнок, как в наличии, так и в недостатке. Особенно перевязочного материала, которого потребуется в разы больше, чем при обычных клинических случаях.
— Я осмотрел все сам, — отчитывался комендант, — в Банно-прачечном отделении у нас хоть и стоит оборудование времен царя Гороха, но вполне ремонтопригодное и с возросшими объемами стирки оно справится. Надо только штат банно-прачечный расширить. Ну и над остальными комсомолками шефство взять. И теми, кто у нас уже есть и теми, кого заново призовут. Печки в крыльевых корпусах в порядке — заселяйся и топи, если есть чем. Центральный корпус у нас, как вам всем известно, на центральной котельной и водяном отоплении — также в порядке. Но хозяйственно отделение требуется расширить хотя бы на четыре бойца и одну полуторку, хотя этого явно мало, но хоть что-то. И дополнительно инструмент потребен: пилы, топоры и колуны… В Лужниках, в пойме за окружной ''железкой'', навалили с вагонов дрова кучами, но они все в виде узловатых корчеванных пней. Их рубить и колоть и пилить требуется на месте. Работка та еще — адова. Пень с корнями это не бревнышко ровное раскроить. И в отличие от отопления на баню и прачечную дрова требуются круглогодично. Соответственно на территории госпиталя нужен дровяной склад расширить. С колес как сейчас работать уже не получится.
Туровский докладывался вторым.
— Все эти вопросы плюс вопросы по медицинскому персоналу я перед интендантством сегодня поставил. К нам целый генерал приезжал, видно сильно им сверху хвоста накрутили. Я ему корпуса показал, где палаты пустые и сказал, что тут у нас будет ''генеральская'' палата. Вот как есть. И всех интендантов будем класть просто на пол. Внял. Обещал открыть линию снабжения. Вечером я еще встречаюсь с Лефортовским райвоенкомом подполковником Накашидзе по поводу комсомольского призыва к нам девчат и ребят шестнадцати-семнадцати летнего возраста. И мужчин за сорок. Этих на военную службу. Чем такая встреча закончится — отчитаюсь. Я остро понимаю необходимость создания такого отделения у нас, но и сроки руководство ставит не реальные. Придется, если товарищи коммунисты одобрят, подавать наверх встречный план поэтапного развития такого отделения у нас. Потому как понимаем, что людей надо лечить уже здесь и сейчас. И даже ''вчера''.
Богораз вклинился.
— Кстати, товарищи коммунисты, надо учитывать, что весной-летом из Горького вернется сюда из эвакуации основной состав госпиталя. Так что операционные и процедурные законсервированные я под палаты не отдам.
— Тогда придется в коридорах койки ставить, — заметила старшая перевязочная сестра.
— Коридоры у нас широкие, — улыбнулся Богораз. — А обморожения вещь сезонная. Есть и приятная для нас новость. Штаб формирования эвакуационных санпоездов, фронтовых госпиталей и медсанбатов освобождает наше здание и перебирается под крылышко НКПС. Каганович уже подписал соответствующее постановление по своему наркомату и с Главсанупром РККА все согласовано. Из сформированных уже эвакуационных санитарных поездов нам оставляют один полный экипаж до лета. До того времени когда схлынет вал обмороженных бойцов. Потом заберут.
Шумно выдохнул, пару раз втянул воздух носом и, вынув из кармана большой клетчатый платок, вытер испарину на лбу.
Все терпеливо ждали, когда он закончит эту процедуру.
— И последнее — в порядке усиления, придают нам в качестве заведующего гнойным отделением опытного доктора из железнодорожной больницы — Эстер Сергеевну Баумкрайц. У меня все.
— Ойц!… - воскликнул Коган. — Вот так прямо.
— А что вам не нравится, товарищ Коган? — подал строгий голос комиссар Смирнов.
— Да нет… — смутился политрук. — Против Эстер Сергеевны я ничего не имею… Но… Как ранбольные воспримут ее фамилию, которая в переводе с идиш означает ''деревянный крест''?
Народ заулыбался. Захихикал в кулачки.
— Деревянные кресты на могилах ставят своим солдатам немецкие оккупанты. Чем больше таких деревянных крестов будет, тем радостнее это станет нашим ранбольным. Главное, чтобы не пришлось нам ставить наши пирамидки со звездами. — Заявил Смирнов и сменил тему. — Идея со встречным поэтапным планом создания ожого-гнойного отделения мне кажется плодотворной. Есть мнение поручить коммунисту Богоразу: составить такой план на основе предложений, которые прозвучали на нашем партийном собрании от коммунистов и выйти с ним наверх. Возражения есть? Нет. Товарищ Богораз придется вам поработать сверхурочно, по-коммунистически.
— Я не против, — Богораз снова поднялся со стула. — Знаю, что мне все помогут, к кому я обращусь за конкретикой. Тем более, что такое планирование, к сожалению, главная работа главного врача.
— Переходим к следующему пункту повестки, — забубнил замполитрука. — Прием в члены партии из кандидатов. В наличии у нас пока только одна кандидатура — ранбольной Фрейдсон, которого приняли в кандидаты в члены ВКП(б) четвертого января 1940 года на Карельском фронте. Отводы по кандидатуре кандидата Фрейдсона есть? Нет. Товарищ Фрейдсон, как положено, расскажите свою биографию товарищам.
А вот это засада, подумал я, вставая, жалобно скрипя костылем по паркетному полу.
— Можете сидеть, Ариэль Львович, — милостиво разрешил комиссар Смирнов. — Товарищи, не будем же мы заставлять человека стоять на костылях? По-моему это будет не гуманно.
Зал одобрительно загудел.
Я с облегчением душевным сел на предложенный стул.
— Ну… Эта… — от волнения перекладывая костыли из руки в руку. — Не помню я ничего из того, что было до нового года. Но доктора-мозголомы из Сербского меня обнадежили, что это пройдет и память восстановится, — выдавил я из себя. — Может быть…
Мне почему-то стало за себя так стыдно, будто меня поймали публично за занятием онанизмом.
— Вот-вот… И я о том же… — вдруг ехидно заявил Ананидзе. — Он сам сомневается в том, что он Фрейдсон. А мне сам Бог велел сомневаться…
— Ананидзе, вам слова пока не давали, — строго одернул его Смирнов.
Особист моментально заткнулся. Значит, может быть адекватным, если это грозит наказанием? Выходит весь его эпатаж от простой распущенности и безнаказанности.
— Зато мы, его боевые товарищи, в этом не сомневается, — встал комиссар авиаполка, гневно брызнув взглядом на Ананидзе. — Товарищи, так как у товарища Фрейдсона затруднения медицинского порядка, что не удивительно, находясь в госпитале, то позвольте мне, как лицу давшему товарищу Фрейдсону рекомендацию в партию и как комиссару полка, в котором воевал Ариэль Львович, рассказать его биографию. Она вся нам в полку известна — коротка и пряма, как и положено у ''сталинского сокола''.
— Прошу, — разрешил ему председательствующий замполитрука. — Я вижу, что у коммунистов возражений нет.
Кузнецов перебрал ногами как породистый жеребец перед забегом, засунул большие пальцы рук за ремень, глухо прокашлялся и пошел шпарить наизусть.
— Ариэль Львович Фрейдсон родился 14 сентября 1917 года в селе Старый Обдорск Тюменской губернии в семье ссыльного революционера, видного деятеля партии анархистов-максималистов. Его отец — Лев Фрейдсон, пропагандист политотдела Восточного фронта, погиб в 1918 году при подавлении мятежа Муравьева в Симбирске. Мать снова замуж так и не вышла, полностью посвятив себя воспитанию сына.
Комиссар авиаполка осмотрел аудиторию, то, как на нее производят впечатление его слова — слушали внимательно, даже Ананидзе, и продолжил.
— В 1931 году товарищ Фрейдсон окончил неполную среднюю школу в селе Старый Обдорск и поступил в Рыбно-оленеводческий техникум в Салехарде, который закончил в 1934 году по специальности техник-моторист двигателей речных судов. В то же время посещал занятия в аэроклубе ОСОАВИАХИМ при аэродроме полярной авиации, где научился летать на легкомоторных самолетах. Просил комсомольскую путевку в училище гражданской авиации, желая стать полярным летчиком. Но военный комиссариат Салехарда решил по-иному, направив его на учебу в Третьею Оренбургскую военную школу летчиков-наблюдателей. Вы позволите… — комиссар показал рукой на графин с водой.
— Пожалуйста, — замполитрука даже подвинул к нему стакан.
Комиссар авиаполка вкусно выпил полстана воды и продолжил.
— По окончании полноценного трехлетнего курса обучения товарищ Фрейдсон получил звание лейтенанта ВВС и был оставлен в училище в должности летчика-инструктора. Откуда был командирован в 1937 году в Китай, на который напала Япония, в том же качестве. Выполняя свой интернациональный долг, лейтенант Фрейдсон не только обучал летному мастерству китайских товарищей, но и сам принимал участие в боевых действиях. Лично сбил три японских самолета в пяти воздушных боях. В том числе новейший японский высотный разведчик.
По возвращении из китайской командировки товарищ Фрейдсон, уже награжденный орденом ''Знак Почета'' и повышенный в воинском звании до старшего лейтенанта, продолжил службу инструктором летной подготовки в родном Оренбургском училище. Простите, уже в Чкаловском военно-авиационном училище летчиков имени Климента Ефремовича Ворошилова.
Принимал участие в войне с белофиннами, где совершил тридцать шесть боевых вылетов на воздушную разведку в тылы противника. Сбил один вражеский самолет — истребитель ''Фоккер''. Был сам сбит. Лечился в ленинградском госпитале от огнестрельной раны и обморожения.
В январе 1940 года на Карельском фронте товарищ Фрейдсон Ариэль Львович был принят кандидатом в члены ВКП(б).
В межвоенный период обучался ночным и слепым полетам.
Окончил курсы повышения лётной квалификации командиров звеньев.
С начала Отечественной войны товарищ Фрейдсон служит в противовоздушной обороне столицы инструктором в запасном полку — обучал лётчиков ночным полётам и переучивал их на новейший самолет-перехватчик МиГ-3. С начала октября прошлого года он на боевой линии в должности адъютанта старшего эскадрильи ночных истребителей нашего полка. Совершил двадцать четыре боевых вылета ночью. Водил в бой звенья и группы истребителей. Его группа сбила одиннадцать вражеских бомбардировщиков в небе столицы, из которых три сбил лично старший лейтенант Фрейдсон, за что награжден орденом Красной звезды и повышен в воинском звании. А в ночь на двадцать восьмое ноября, израсходовав весь боеприпас, он на подступах к Москве таранил вражеский бомбардировщик своим самолетом, повторив подвиг летчика Талалихина. За отвагу и геройство десять дней назад Указом Верховного Совета Союза ССР его удостоили высокого звания Героя Советского Союза.
В быту скромен, у коммунистов и комсомольцев полка пользуется заслуженным авторитетом. Постоянно повышает свой политический уровень, ведет активную общественную работу как агитатор эскадрильи. Делу Ленина и лично товарищу Сталину предан.
Я считаю, что товарищ Фрейдсон достоин высокой чести быть членом партии большевиков. И не только я. Так считает вся парторганизация нашего истребительного полка. О чем мы и дали свои рекомендации вашему собранию.
При этом замполитрука показал залу два исписанных тетрадных листочка.
— У меня все, товарищи, — Кузнецов сел на свое место.
— А как у него с семейным положением? — спросила, выглянув из-под фикуса тетя Гадя.
— Товарищ Фрейдсон холост, — ответил комиссар полка, не вставая с места. — Понять его можно — то учеба, то длительная китайская командировка, то финская война, постоянные ночные полёты… Некогда было ему невесту искать. Но какие его годы? Найдет еще себе боевую подругу. Тем более, что жилплощадь у него в Москве имеется. Есть куда привезти жену, — усмехнулся старший батальонный комиссар.
При волшебном слове ''жилплощадь'' женская часть партсобрания нездорово оживилась. Но без излишней внешней аффектации.
Задали мне коммунисты еще десяток ''каверзных'' вопросов по Уставу и Программе партии. По текущему политическому моменту. И удовлетворенные отпустили. Тут я был подкован на ''ять'' — не зря в библиотеке торчал.
Проголосовали.
Единогласно — ''за''.
Но я бы сильно удивился, если бы забаллотировали свежего Героя Советского Союза.
Поздравили меня тепло с ''высокой честью''. В ответ я сказал положенные слова, которые второпях заранее отрепетировал с Коганом. Что бы я без него делал, просто не представляю?
Товарищ Чирва поздравила меня и с доброй улыбкой уверила, что утверждение моей кандидатуры в ''верхней инстанции'' — политотделе Санупра московского гарнизона можно считать формальностью.
— Переходим к последнему вопросу нашей повестки — персональному делу коммуниста Ананидзе. Кто желает высказаться?
— Я, — поднял руку капитан ГБ Лоркиш, вставая.
Получив разрешение от председательствующего, большой особистский начальник заговорил хорошо поставленным проникновенным голосом, напирая на то, что нельзя рубить с плеча и прежде чем выносить персональное решение необходимо во всем тщательно разобраться…
— Вот если бы сам Ананидзе пользовался вашими рекомендациями, — перебивая его, подала голос с места медсестра Васильевна (я и не подозревал, что она член партии), — не было бы никакого персонального дела на него. А так пусть ответит за то, что натворил по строгому партийному спросу. Вы сами должны понимать, что по пустякам на уполномоченных Особого отдела персональные дела не открывают. Просто его неудачная и неуместная попытка ''сшить'' шпионское дело на Героя Советского Союза и коммуниста Фрейдсона стала последней каплей переполнившей чашу терпения у наших коммунистов. Особенно у коммунисток.
И тут женскую часть собрания просто прорвало. Заголосили все разом, обвиняя Ананидзе во всех смертных грехах.
Когда бабоньки хоть немного успокоились, точнее выдохлись, Ананидзе не нашел ничего лучшего, чем тушить огонь керосином.
— А что я могу поделать, если они сами мне на шею вешаются? — заявил этот мелкий живчик.
Лучше бы он промолчал. А так все затихли от неожиданности, глядя на оборзевшего особиста. Новый базар, который могло превратиться партсобрание, умело оборвала Васильевна. Встала и сказала то, о чем думали многие, но не решались сформулировать.
— Я предлагаю исключить Ананидзе из рядов нашей партии.
— С какой формулировкой? — спросил ее комиссар госпиталя.
— За дискредитацию высокого звания коммуниста, бытовое разложение и наплевательское отношение к своим служебным обязанностям. Занятый стряпанием липовых дел, он совсем запустил свою настоящую работу.
— Другие предложения будут? — тут же подорвался замполитрука. — Нет? Ставлю на голосование. Кто за предложение коммуниста Ивлевой Анастасии Васильевны?
Лес рук. В том числе и моя.
— Кто — против? Нет. Кто — воздержался? Двое. Итак, товарищи, подавляющим большинством наша партийная ячейка проголосовала за исключение товарища Ананидзе из партии. Прошу внести в протокол. Товарищ Ананидзе, сдайте партбилет. Вы больше не коммунист.
— Не сдам, потому как, решение вашего собрание не утверждено высшей инстанцией — парткомом Главсанупра. — гордо вскинулся чекист, обводя всех злыми глазками.
Тут из-за фикуса показалась аккуратная головка тети Гади.
— Сдайте партбилет. Потому, что утверждать это решение партсобрания будет не партийный комитет Главсанупра, в котором недостаток кворума, а Комиссия партийного контроля ЦК ВКП(б), потому как тут явное нарушение партийной этики. И ваш партбилет я сама передам товарищу Андрееву.
— Частное определение еще надо послать в вышестоящую инстанцию Особого отдела, — подал предложение интендант Шапиро.
Тут встал капитан госбезопасности. И на лице Ананидзе появилась надежда, но быстро поблёкла.
— Товарищи, нисколько не умаляя ваше решение, я хочу вас ознакомить с приказом начальника Управления Особых отделов товарища Абакумова о разжаловании политрука Ананидзе в рядовые бойцы НКВД и отправке его на фронт в истребительный батальон НКВД Управления охраны тыла Западного фронта. Пусть настоящих шпионов половит. Также разжалованы в рядовые бойцы НКВД сержанты госбезопасности Недолужко и Вашеняк. По выписки из госпиталя они также будут направлены на фронт. В стрелковую дивизию НКВД.
Я только головой покачал. О, мля… Уметь надо так переобуваться в прыжке. Причем, обувку новую заранее заготовить. Да… не захочешь, зауважаешь. Профи.
— Вы нам дадите копию такого приказа, — осторожно спросил комиссар Смирнов.
— Обязательно, товарищ полковой комиссар, — Лоркиш подошел к столу президиума, вынул два машинописных листа из полевой сумки и авторучкой при всех поставил на них сегодняшнее число и оставил их на столе. — Если вы не против, то я заберу Ананидзе с собой. Как раз у нас формируется маршевая рота для пополнения истребительных батальонов Западного фронта.
— Пусть сдаст партбилет, и забирайте, — сказал замполитрука, как председатель собрания.
Смирнов на него косо посмотрел, но ничего не возразил на это предложение.
— Все же есть на свете справедливость, — всхлипнула одна из медсестер.
— Партия всегда справедлива, — снова выглянула из-за фикуса тетя Гадя.
— Тихо, товарищи, — призвал замполитрука всех к порядку. — Товарищи Лоркиш и Ананидзе могут быть свободны. Ананидзе только после сдачи партбилета, — напомнил.
Смотрю, о Сонечке никто и не вспомнил, даже доктор Туровский, который вроде как друг ее семьи. А особисты уже собрались уходить.
— Товарищ Лоркиш, — стал я на костыли. Обращаться к Ананидзе я посчитал бесполезным. — Один вопрос: куда Ананидзе дел санитарку Островскую, которую он вынудил написать признание о том, что она по заданию иностранной разведки украла мой труп.
— Не понял? — поднял брови капитан госбезопасности.
Я четко по-военному доложил всю историю.
— Я разберусь, товарищ Фрейдсон, — лицо капитана госбезопасности стало наливаться раздражением, но он сдержался. — Напомните мне еще раз, как ее фамилия.
— Островская Софья, — напомнил я. — Несовершеннолетняя. Школьница еще. Комсомолка.
— Вот именно, — поддержала меня Васильевна, — раньше он только к блуду девчонок совращал, а теперь они еще и пропадать начали.
— Я разберусь, — снова пообещал Лоркиш.
— Разберитесь уж пожалуйста, — тетя Гадя вышла из-за своего фикуса. — А я вам обещаю, что буду держать это дело на контроле.
— Я понял, — кивнул Лоркиш. — До свидания, товарищи.
Когда чекисты ушли, то собрание со всеми формальностями — соглядатай же у нас пасется высокопоставленный, распустили.
Тетя Гадя, забрав партбилет и учетную карточку Ананидзе также откланялась, сказав.
— По итогам проверки вашей парторганизации я поставила вам 'удовлетворительно'.
Тяжелый воз с плеч. Причем у всех.
Глядя на удаляющуюся фигурку сурового партийного контролёра, замполитрука коснулся моего рукава.
— Товарищ Фрейдсон, вот вам первое партийное поручение: призовите к порядку ранбольных из вашей палаты, а то они так расхулиганились, что на вашу палату постоянно жалуются. Как еще проверка на них не наткнулась… — И стал, как ни в чем, ни бывало собирать бумаги со стола.
Потом складывать красное сукно партийной скатерти.
В актовом зале остались только комиссар, Коган и я.
Некоторое время молчали, переглядываясь. Никто не хотел говорить слова, которые могли бы повредить в будущем. Наконец Коган разродился.
— А почему от Мехлиса никого не было?
— Потому, что самого Мехлиса в Москве нет, — ответил комиссар. — Он на Волховском фронте у Мерецкова. Но когда вернётся, я доложу ему обо всем. Как тетя Гадя?
— Я с ней еще не говорил. Да и говорить с ней буду не я, — ответил политрук.
Комиссар кивнул. Потом обернулся ко мне.
— Ну, как ты себя чувствуешь, после того как тебя пропустили через бюрократические жернова?
— Спасибо, херово.
— Нет, Саша, ты только посмотри на него. Его можно сказать от расстрела спасли, а он нам такое ''спасибо'' говорит.
— Что ты он него хочешь? — улыбнулся Коган — Еврей. Этим все сказано.
Посмеялись и разошлись.
Палата меня встретила весело.
Раков терзал гармонь, а остальные хором пели. Задорно так, с огоньком.

Гоц-тоц, Зоя,
Зачем давала стоя,
В чулочках, шо тебе я подарил?
Иль я тебе не холил?
Иль я тебя не шкворил,
Иль я тебе, паскуда, не люби-и-и-и-и-ил.

Теперь понятно, зачем мне дали такое партийное поручение.

8.

Утром с меня сняли гипс. Радости полные штаны. Кто на костылях не шкандыбал, тому не понять. Впрочем, предупредили, чтобы ногу я сильно не нагружал и каждое утро на ЛФК бегал. Больше меня не лечили ничем. Не считать же лечением мензурку дежурной успокоительной микстуры на ночь.
Доктор Туровский меня избегает, и в глаза не смотрит. Чую связано это с его поведением на партсобрании. Сидел он там как мышь под веником в присутствии кота и за Соню не заступился.
Доктор Богораз обходы утренние сократил до минимума на грани приличия. Понятно. В госпиталь стали завозить сильно обмороженных бойцов. Пока еще немного, но правое крыло здания моментально пропахло гноем и мазью Вишневского. То ли ещё будет?
Возможно, с этим связано то, что ходячим разрешили прогулки в заснеженном госпитальном парке. По часу. Количество гуляющих ограничивалось наличием свободных бараньих тулупов, огромных таких с большим запахом, длиной до земли. Их, как сказали, часовым выдают зимой, чтобы свободно на шинель одевались. Стоять в них хорошо, а вот ходить в полах запутываешься. На лавочке сидеть самое оно. Широкий воротник поднял и только нос наружу торчит. Главное, дышать свежим воздухом ничего не мешало.
Вот туда в парк военврач Костикова принесла мне пакет, который как сказала, привезли в госпиталь с нарочным.
В пакете было приглашение от Президиума Верховного Совета Советского Союза в Кремль на торжественное награждение. Форма одежды предписывалась парадная. И во мне сразу заиграл синдром невесты — где это все взять?
Выручил как всегда Коган.
— Ари, у тебя в Москве комната. Неужто, там нет в шифоньере парадного комплекта формы? Ни за что не поверю.

Крашеная мелом на клею госпитальная ''эмка'' неторопливо переехала мост через Яузу и, вскоре, развернувшись на площади Разгуляй выехала на улицу Радио. О чем не преминул нам сообщить водитель — пожилой старшина, чем-то неуловимо похожий на актера Бабочкина в роли Чапаева. И звали его, кстати, Василий Иванович.
Москва выглядела странно. Неуютно. Высокие двухметровые сугробы перемежались с не менее высокими баррикадами, посередине которых был оставлен проезд для транспорта между рядами сваренных из обрезков рельсов ''ежей''.
У моста и на площади тянулись вверх тонкие стволы малокалиберных зениток, около которых копошились молодые девчата в серых шинелях. Зенитки были обложены по кругу мешками с песком.
Пропустили на перекрестке десятка три молоденьких девчат в военной форме, которые несли к месту его запуска в небо, придерживая, чтобы не улетел, серо-серебристый аэростат заграждения, похожий на толстую рыбу. Сбоку от них вышагивал командир — слегка хромающий и опирающийся на толстую самодельную трость. Девки все от мороза румяные казались красавицами в самом цветении юности.
— Повезло мужику, — ухмыльнулся Василий Иванович, когда они прошли перекресток и освободили нам путь. — В цветнике-малиннике служит.
— Кто-то же должен и тут служить. Почему не он? — философски отозвался Коган.
Все окна в домах крест-накрест заклеены полосками белой бумаги.
Прохожих было мало. А вот очередей у магазинов, хлебных и керосиновых лавок много. Длинных. Большинство в очередях женщины.
У большого магазина ''Гастроном'' на Разгуляе очередей не было совсем. Зато стоял на входе швейцар в золотых галунах, как в ресторане.
— Коммерческий, — кратко ответил на мой вопрос Василий Иванович. — Тут карточки не отоваривают, а цены непмановские. Водка почти как на барахолке стоит. Зато есть почти всегда.
Вроде немного проехали, а навстречу попалось по очереди пять пеших и три конных патруля. Конные патрульные отличались белыми полушубками, белыми же барашковыми финскими шапками и автоматами поперек груди. Пешие ходили в шинелях, суконных ушанках, валенках и отличались очень длинными винтовками, что казалось, они своими игольчатыми штыками вот-вот заденут провода.
— В полушубках катается конвойный эскадрон НКВД, который в Лефортово расположен. А пёхом патрули с истребительного батальона народного ополчения, — пояснил нам водитель. — Чем их только не вооружают. Эти получили со складов длительного хранения французские винтовки с империалистической войны хранящиеся. Вроде приехали, товарищ старший политрук.
— Точно, — подтвердил Коган, сверив номер большого шестиэтажного дома серого кирпича со своей шпаргалкой. — Давай в арку, во двор заезжай и направо. Нам первый подъезд нужен.
Заехали во двор. Подкатили к первому подъезду.
Точнее к тому, что осталось от первого подъезда. Первые полтора подъезда как обрубило. Видны были внутренности остатков квартир. И в этом было что-то неприличное, как будто подглядываю я за интимной жизнью своих соседей. На третьем этаже раскачиваясь, скрипела детская коляска, висевшая ручкой на торчащей балке. Модная коляска: низкая со спицованными колесами на резиновом ходу, металлическая, окрашенная как автомобиль в голубой лак. С коляски ветер колыхал зацепившуюся за нее розовую пелёнку. Первый и второй этаж были завалены обломками кирпича и ломаным деревом перекрытий, остатками чьей-то мебели. На всем лежал толстый слой неубранного снега. Только проезжая часть была кое-как расчищена.
— Килограмм двести пятьдесят бомбочка прилетела, — прикинул шофёр.
— Сапожник без сапог, — без улыбки, грустно сказал Коган и посмотрел на меня сочувственно.
— Я так понял, что я больше не москвич? — спросил я.
— Почему это? — переспросил меня Саша.
— Дома нет. Жить негде. Вот так вот: не жил богато, не хрен начинать.
— Прописка осталась, — подсказал водитель. — Надо у домоуправа справку взять. И выписку из домовой книги и о том, что вы жертва фашистской бомбежки. Вам по ней другую комнату дадут. В Моссовете. Не обязательно, что таком же хорошем доме. Но попытаться стоит. Думаю, герою не откажут.
— Пошли искать домоуправа, — сказал мне Коган, открывая дверцу и впуская в автомобиль холодный воздух. — А ты, Василий Иванович, нас с улицы у арки подожди.
Домоуправа нашли быстро в холодном полуподвальном помещении в середине дома, который обнимал уютный двор буквой ''П'', как бы раньше сказали ''покоем''.
Типичный канцелярский кабинет, скупо освещенный стеклянной керосиновой лампой в стиле модерн под вычурным стеклянным же абажуром. Про такие вещи говорят: остатки былой роскоши. Мягкий свет несколько скрывал общую обшарпанность помещения. Два письменных стола составленных у высокого расположенного окна в световом колодце и пара шкафов. Пустая вешалка у двери. Небольшой портрет Сталина на стене. Что удивительно не фотография, а картина маслом.
Усталая женщина лет тридцати закутанная в валенки, длинную суконную юбку, чёрный ватник и два бурых пуховых платка. Один на голове другой на груди крест-накрест поверх телогрейки. На носу очки ''велосипед'' в темной роговой оправе.
Как всегда первым выступил Коган, стяжав на себя всё внимание.
Услышав мою фамилию, женщина сняла очки, подвинула политрука немного в сторону и спросила меня с тревогой.
— Ариэль, ты меня совсем не узнаешь? Неужели я так подурнела?
На что Коган, не удержавшись, подколол.
— Он теперь после падения с небес на землю без парашюта и мать родную не узнает. Контузия у него.
Сейчас, когда домоуправ сняла платок и очки, ее можно было назвать даже красивой. Только очень усталой и какой-то недокормленной.
— Извините. Но я ничего не помню из того, что было до того как я очнулся от клинической смерти, — проблеял я.
Не знаю почему, но мне стало стыдно перед этой женщиной.
— Может это и к лучшему, — загадочно произнесла она. — Я слушаю ваши потребности, товарищи командиры.
Через полчаса мы вышли из полуподвала на свежий воздух, засовывая в полевую сумку Когана справку о разбомбленном жилище, которую надо было еще утвердить у участкового уполномоченного в милиции. Кроме нее еще и выписку из домовой книги о прописке гражданина Фрейдсона А. Л. в квартире номер тринадцать на площади аж в двадцать три квадратных метра, с балконом, с 17 августа 1940 года. Больше в комнате никто прописан не был. Фрейдсон оказался действительно холост. И бездетен.
— Слушай, Ари, я что-то не догнал, что у тебя было с этой женщиной? — Коган склонил голову к левому плечу.
— Если бы я сам помнил, — отмахнулся я. — Но от ее взгляда я чувствую себя почему-то виноватым.
— Может, вы раньше жили вместе. А? — подмигнул Саша.
— Тогда бы она бросилась бы мне на шею, — предположил я.
— Скромная женщина, — вздохнул политрук. — Ты действительно к ней ничего не испытываешь? Симпатичная мордашка.
— В том-то и дело что ничего, — я с шумом вздохнул носом. — К ней ничего. А чувствую себя как бы виноватым перед ней. Странно. И выпить хочется до смерти.
— А вот этого как раз и не надо, — наставительно произнес политрук. — Ты уже выпил разок до смерти. На Новый год. До сих пор пол Москвы на ушах стоит.

Приехал мозголомный академик. Без ассистентки. Муштровал меня своими тестами полдня. Я даже ЛФК пропустил. Что-то долго писал он в толстую тетрадь американской самопиской.
Наконец он разродился выводами.
— Со своей стороны, молодой человек, я не вижу у вас никаких противопоказаний к воинской службе, в том числе и лётной. Но это мнение учёного, а у врачей свои резоны. Насколько я понимаю, вам они инкриминируют не ретроградную амнезию, и даже не диссоциированную амнезию, а диссоциированную фугу. Редкое заболевание, про которое никто ничего практически не знает. Так есть некий набор описанных случаев и более ничего.
— А с чем едят эту вашу фугу, — заинтересовался я. Все же о моей судьбе речь идет.
— Это более тяжелое заболевание, чем амнезия. Амнезия, особенно травматическая, как правило, со временем проходит, и человек все вспоминает. Особенно если тут помню, а тут не помню. Амнезия может поражать различные виды памяти, фуга — исключительно личностные. Фуга проявляется совсем по-другому. Внезапно человек срывается, уезжает в другие края и полностью забывает свою биографию и все личные данные, в том числе и свое имя. Во всем остальном они вполне себе нормальные люди. Бывало, брали себе новое имя и нормально работали до конца жизни. Некоторые вдруг вспоминали все, но тут же забывали о том, что с ними происходило во время фуги. Когда такое произойдет, не может предсказать никто. Тем более врачи. Слишком мало материала для анализа. Я свое положительное мнение о вас напишу, конечно, но я не врач и никакой ответственности в отличие от них не несу. А врачи подстрахуются. Мой вам совет — не лезьте в бутылку и не спорьте с врачебной комиссией.
— Но мне на фронт надо. Летать. Сбивать фашистов.
— Вы помните, как управлять самолетом?
— Нет. Но если это тело научилось один раз управляться с крылатой машиной, то второй раз это сделать будет легче.
— Не спорю. Я не спорю. А врачи будут спорить. Повторяю в отличие от меня у них ответственность. Для меня вы, простите за откровенность, любопытный случай. Для науки психологии. А наука психиатрия, хоть и близка к ней, но совсем другая. Вдруг у вас действительно диссоциированая фуга и вы в полёте вдруг вспоминаете прошлое. И моментально забываете все, что произошло после клинической смерти. А идет бой. Что тогда?
— Бой продолжит летчик Фрейдсон. Возможно даже лучше, чем новый я. — заявил уверенно и твердо, глядя прямо в глаза академику.
— Так можно и до психдиспансера договориться, молодой человек. — Покачал он своей шевелюрой. — Помните и о возможных карательных мерах врачей. Запрут вас в чистую, светлую палату с решетками на окнах посередине заброшенного парка. И будете вы коротать свой досуг в беседах с Наполеоном и Александром Македонским.
— Разве я опасен для общества?
— Изолируют людей даже в тюрьму не ''потому что'', а ''чтобы не''. В вашем случае, чтобы чего-нибудь не вышло и чтобы врачам задницу за это не надрали. Несмотря на то, что вы интеллектуально и социально сохранны. Мое дело вас предупредить. А там смотрите сами. Но держите в уме, что любой скандал, который вы устроите на комиссии, будет свидетельствовать против вас. Так, что спокойная аргументация и логика. И тогда есть хоть маленький, но шанс. Вы поняли меня?
— Предельно ясно. И насколько понимаю, я никому не должен говорить об этом нашем разговоре.
— Желательно. Это в ваших же интересах. Позвольте откланяться, у меня еще другие дела на сегодня есть.
Когда за академиком закрылась дверь, я вдруг понял, почему он сегодня пришел без ассистентки. Да чтоб не настучала. Пуганая корова на куст садится… Но все равно спасибо ему. Другой бы мог и не просветить.
Даже аппетит пропал, хотя время к обеду шло.
Пошел курить в курилку на первом этаже. В сортир нюхать хлорку идти не хотелось, хоть это было и ближе. Но меня теперь костыли не регламентировали.
В холле столкнулся с румяным от морозца Коганом.
— О! На ловца и зверь бежит. — Весело заявил политрук.
— Кто звэр? Я звэр? — прибавил я кавказского акцента для прикола.
Коган усмехнулся.
— Лучше подержи, пока я разденусь.
И пошел, скинув мне чертежный тубус и вещмешок. Раздеваться направился, однако, в ближний гардероб, а не в свою каморку в дальнем корпусе. Чтобы мне долго не ждать. Воспитанный молодой человек и вежливый.
Вскрыли тубус и прямо рядом с траурным объявлением о смерти полковника Семецкого повесили плакаты, прижав к стенду канцелярскими кнопками. Политрук их целую коробку из планшетки вынул.
Первым плакатом изобразили казаков в кубанках, рубящих шашками бегущих фашистов на фоне полупрозрачного древнерусского витязя на вздыбленном коне. Вверху даты одна под другой: 1242 и 1942. Внизу лозунг: ''Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет'' Александр Невский''.
— Что я тебе говорил, — подмигнул Коган. — И орден Александра Невского будет. Все подготовлено. Ждут только решения Политбюро.
Второй плакат с падающими и дымящимися немецкими самолетами и надписью менее оптимистичной, скорее призыв от безысходности: ''ТАРАН — ОРУЖИЕ ГЕРОЕВ'' именно так все буквы большие, а снизу плаката традиционное ''Слава Сталинским соколам — грозе фашистским стервятникам''.
— Нравится? — склонил Коган голову к левому плечу.
— Нет, — буркнул я. — Таран это… Это… Как заживо умереть заранее. А вот казачки нравятся. Оптимистично. И связь времен налицо.
Покачал головой политрук и ничего мне на это не сказал. Вынул из планшетки и протянул мне тонкую бежевую брошюрку из ''Библиотечки красноармейца''
— А вот это, как коммунист-агитатор, будешь читать ранбольным обмороженным бойцам по палатам, — политрук подмигнул. — Таково тебе второе партийное поручение. Первое ты выполнил. Теперь твоя палата жестокие романсы поет. Мещанство конечно, но все же не похабщина с уголовщиной. А теперь пошли обедать. Ты у нас нынче ходячий, так что в столовку общую направились.
— Слушай, Саша, как бы мне с полком связаться. А то стыдоба, понимаешь, в том, что у меня есть в Кремль на награждение идти, — пожаловался я.
— Что бы ты без меня делал? — политрук подмигнул для разнообразия левым глазом, — Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Смирнову я уже разъяснил твою проблему, а он вроде бы уже должен был все согласовать с Наградным отделом Верховного совета. Думаешь, ты первый такой?

После обеда у меня отобрали халат и выдали, как ходячему, байковую бежевую пижаму. Еще подумалось, что она с покойного полковника Семецкого. Но вовремя вспомнил, что тут все стирают и дезинфицируют.
Перевинтил на нее ордена с халата.
Обулся в черные бурки на босу ногу. Хорошо, тепло, но некрасиво. Была бы кожаная отделка черной — было бы в самый раз. А так… коричневая только на белом войлоке смотрится. Но белый войлок по определению генеральский. Мне не по чину.
Сдавая халат сестре-хозяйке, выпросил портянки. Выдала, ношеные, но чистые.
И с чистой совестью пошел в курилку, пока она пустая, а то за разговорами с Коганом так покурить и не успел.
Скоро обмороженные бойцы, те, что выздоравливающие, ходить начнут, забьют курилку напрочь. И провоняют весь госпиталь своими мазями и махоркой. А их всё несут и несут. Немногочисленные санитары с ног сбились.
Накурившись, спросил у дежурной сестры палату, где обмороженные бойцы, вменяемые к восприятию. Путь на поправку имеют.
Вошел, духан гнойный как доской по носу ударил. Не удержался, открыл форточку свежему морозному воздуху.
— Одеялами закройтесь, товарищи бойцы.
Вынул выданную политруком брошюрку. В. Горбатов. ''О жизни и смерти''. Воениздат, 1941 год. Посмотрел из любопытства в исходные данные. Выпустили в середине декабря. Свеженькая агитация. Но оказалось даже не агитация, а художественное слово.
Бойцы затихли, ожидая.
Раскрыл наугад и стал читать.
- ''Товарищ. Сегодня днем мы расстреляли Антона Чувырина, бойца третьей роты. Полк стоял большим квадратом, небо было сурово, и желтый лист, дрожа, падал в грязь, и строй наш был недвижим, никто не шелохнулся''.
Бойцы в палате превратились в одно ухо и даже шушукаться, как школьники прекратили. А продолжил, не напрягая голоса, читать скупо, скучно, не как артист, и даже не как Коган умеет.
- ''Он стоял перед нами с руками за спиной, в шинели без ремня, жалкий трус, предатель, дезертир Антон Чувырин, и его глаза подло бегали по сторонам, нам в глаза не смотрели. Он нас боялся, товарищей. Ведь он нас продал.
Хотел ли он победы немцу? Нет, нет, конечно, как всякий русский человек. Но у него была душа зайца, а сердце хорька. Он тоже вероятно, размышлял о жизни и смерти, о своей судьбе. И свою судьбу рассудил так: ''Моя судьба — в моей шкуре''.
Ему казалось, что он рассуждает хитро: ''Наша возьмёт — прекрасно. А я как раз шкуру сберёг. Немец одолеет, — ну, что же, пойду в рабы к немцу. Опять же моя шкура при мне''.
Он хотел отсидеться, убежать от войны, будто можно от войны спрятаться! Он хотел, чтобы за него, за его судьбу дрались и умирали товарищи, а не он сам.
Эх, просчитался Антон Чувырин! Никто за тебя драться не станет, если ты отойдешь в кусты. Здесь каждый дерется за себя и за Родину! За свою семью и за Родину! За свою судьбу и судьбу Родины! Не отдерёшь, слышишь, не отдерёшь нас от Родины: кровью, сердцем, мясом приросли мы к ней. Ее судьба — наша судьба. Ее гибель — наша гибель. Ее победа — наша победа. И когда мы победим, мы каждого спросим: что ты для победы сделал? Мы ничего не забудем! Мы никого не простим!
Вот он лежит в бурьяне, Антон Проклятый — человек, сам оторвавший себя от Родины в грозный для нее час. Он берёг свою шкуру для собачьей жизни и нашёл собачью смерть.
А мы проходим мимо поротно, железным шагом. Проходим мимо, не глядя, не жалея. С рассветом пойдём в бой. В штыки. Будем драться, жизни своей не щадя. Может, умрём. Но никто не скажет о нас, что мы струсили, что шкура наша была нам дороже отчизны.''
Я остановил чтение главы в густой тишине. Хоть ножом такую режь.
Вдруг их угла палаты раздался слабый голос, разбивая эту хрупкую тишину.
— Тот, кто это писал, не лежал по четыре часа на льду под пулеметным огнём — головы не поднять. Когда наши зашли с фланга и немецкий пулемёт сковырнули, никто со льда уже подняться не мог. Восемьдесят два человечка с роты там навсегда и остались лежать. Не пуля их убила, а холод и лёд. И глупость комбата.
Так… Началось в колхозе утро. Русский солдат пробует на зуб очередного агитатора. С неудержимой страстью русского мужика посадить в лужу интеллигента.
— Не могу судить, — отвечаю не без некоторой заминки. — Меня там не было. Во-вторых, я ничего не понимаю в наземной войне и тактике. Я летчик.
— Так чёж вы нам тада проповедь читаете про пяхоту? — это меня спросили уже с ближайшей койки.
— Попросили вам прочитать, вот и читаю. Я ни разу не политрук а такой же ранбольной как и вы. Разве что выздоравливающий уже.
Чувствую я себя под их взглядами просто обоссаным. Сижу на грубой табуретке и обтекаю. Неприятное ощущение.
— Не нравится вам. Не буду, — добавляю и встаю с табуретки.
В дверях сталкиваюсь с незнакомым мне старшим политруком.
Оборачиваюсь к обмороженным бойцам.
— Вот вам настоящий политрук, — указываю на него брошюркой, — у него и спрашивайте.
Обхожу эту нескладную фигуру и чешу по коридору в свою палату, слыша за собой тоненький комариный голосочек.
— Партия…, Сталин… Все как один плечом к плечу… Священный долг…
На ходу передумал и завернул в политотдел.
Кивнув замполитрука, я без разрешения влетел в кабинет к Смирнову и сходу ему вопрос.
— Что за новый старший политрук по палатам ходит?
Наглость, конечно, с моей стороны, но чуйка не то, что взвыла, заскулила слегка, а вот очко жим-жим.
— Какой политрук? — вижу по глазам, что полковой комиссар ничего не понимает.
Рассказываю, как что было.
Вызванный комиссаром в кабинет замполитрука вошёл сразу с подносом в руках — своего комиссара он знал, как облупленного. С заварочным чайником и стаканами в подстаканниках.
На вопрос о новом политруке доложил.
— Это, товарищ полковой комиссар, наш новый особист. Зовут его Гершель Калманович Амноэль. Звание старший политрук. Кстати я слышал, что с особистов политические звания скоро снимут. Вернут ихние. Энкагэбешные.
— Амноэль… Амноэль… — вспоминал комиссар, наморщив лоб. — Не было печали, черти накачали. Только почему старший политрук, он же майором госбезопасности был? А это бригадному комиссару вровень.
— Не могу знать, — вытянулся замполитрука. — Кипяток нести?
— Неси.
Когда замполитрука вышел, комиссар мне сказал, понизив голос,
— На язык замок повесь. Вспомнил я этого Амноэля. Он при Ежове карьеру делал именно тем, что на своих же доносы писал. И не анонимные, а собственноручные. И что удивительно нагло никогда не врал, а дело заводилось по его сигналу моментом. А сколько стороннего народа под вышку подвел этот упырь нам не пересчитать. Ну, Лоркиш… Ну, хитрюга. Не хотите грузина, вот вам еврей, жрите, не обляпайтесь.
Комиссар в сердцах стукнул кулаком по столу. Чайные ложечки зазвенели в пустых стаканах. Затем продолжил меня инструктировать.
— По марксисткой теории спорить с ним запрещаю. Он жуткий начётчик и талмудист в этом деле. Чуть, что не так — сразу донос накатает. Что ты эту теорию вредительски извращаешь. Как? Уже без разницы. Что правый, что левый уклонизм тут одинаково плохо. Лучше время потеряй его послушай. Попроси растолковать как правильно. Он это любит — поучать. Эх… не вовремя Мехлис на Волховский фронт укатил.
Тут замполитрука внес большой электрический чайник, парящий с носика.
— Что мне теперь с агитацией делать? — спросил я.
— То же, что Коган поручил — читать по палатам брошюрку Горбатова. По главе на палату. Потом сдвигаешь главы. Диспутов никаких с бойцами не веди — не уполномочен. Чай покрепче будешь?
— Если можно крепкий, — попросил я.
— Почему нельзя? — улыбнулся комиссар. — Чай не дефицит. Мы Китаю помогаем оружием, они нам чаем и рисом через Монголию. Индийский чай вот пропал, а я его вкус больше люблю. Раньше его морем в Одессу поставляли. Одесса теперь под румыном. Проливы у турок, что вот-вот могут в войну влезть на стороне Германии. На Кавказе приходится целый фронт держать против османов. А что поделать? Без Баку и его нефти нам очень плохо придется. И так вон авиабензин американский через Англию получаем. Пароходами.
Дождавшись, когда Смирнов стал прихлёбывать из стакана чай, спросил.
— Коган сказал, что вы с кем-то договорились о моей парадной форме для Кремля. На награждение. А то у меня ничего нет. Может можно как-нибудь в полк съездить. Товарищи, надеюсь, помогут.
— Не нужно. Сошьют тебе новую форму в Центральном ателье НКО. Оплатишь только работу. Тебе, как раз, жалование и за сбитый бомбер с полка деньги привезли. Получишь в кассе госпиталя. Они уже там. Мой совет: не пожадничай, и закажи себе, раз уж попал в генеральское ателье, зимние хромачи. Такие… с вкладными чулками из лисьих чрев.
— Из чего? — не понял я.
— Из лисьих брюшек, — пояснил комиссар. — Мех короткий на них, но густой и тёплый. Тебе — летуну, и в воздухе в них не холодно будет.

С новым госпитальным особистом я встретился в тот день еще один раз в столовой на ужине. Он подсел за столик, за которым харчился я в одиночестве.
— Не помешаю, — пропищал.
Я напрягся внутренне, но не возразил — место-то мной не куплено.
— Садитесь. Приятного аппетита. Нас тут кормят хоть и бедно, но вкусно.
— Что поделать, — ответил он мне тоном доброго дядюшки. — С того момента как отогнали от Москвы фашиста на сто пятьдесят километров, все фронтовые надбавки сняли не только с пищевого довольствия но и с денежного. Таковы правила. Москва больше не прифронтовой город.
Протерев общепитовскую алюминиевую ложку чистым носовым платком он, понизив голос, сказал.
— Извиняюсь, что не в официальной обстановке, товарищ Фрейдсон, но чувствую, что в здешнем, теперь уже моём, кабинете будет хуже.
Я сильнее напрягся. Вот не было печали…
А Амноэль продолжил.
— Должен перед вами извиниться от лица всего Управления Особыми отделами НКВД за действия моего предшественника. Надеюсь, что вы как советский человек не распространяете действия одного отщепенца на всю структуру особых отделов в армии.
— Спасибо. Извинения приняты, — ответил я, проглотив торопливо пшёнку, которую перед этим запихал в рот, стараясь как можно быстрее закончить ужин в такой компании.
— Я рад, что вы все прекрасно понимаете. А от себя я поздравляю вас с приемом в члены партии. И само собой с высшей правительственной наградой.
Я поблагодарил его по второму кругу. Блин горелый, он что, в друзья ко мне набивается? Вроде как я по возрасту не подхожу — он почти в два раза старше меня. Глаза впалые, под глазами набухшие мешочки. Морщинистый весь, усы пегие, залысины при сохранившейся остальной шевелюре. Гимнастерка богатая — шевиотовая. Подворотничок белоснежный, хотя и фабричный, но точно по размеру. Никаких значков и наград. То ли нет, то ли не носит принципиально. Ногти коротко обрезаны.
Я постарался быстрее закончить ужин и откланяться. Если я с ним вместе ужинать буду, то народ со мной начнет лозунгами разговаривать. Оно мне надо?
Даже курить ушел в туалет второго этажа. Но перекурить не удалось. В зажигалке кончился бензин.
В палате госпитальный старшина одаривал ранбольных табачным довольствием. Всем, даже майору, которому был положен ''Казбек'' выдали ''Беломорканал''. По пятнадцать пачек из расчета на весь январь месяц.
— Все. Фронтовая норма кончилась, — пояснил он нам. — Хорошо хоть ''Беломор'' удалось у интендантов выбить на средний и старший комсостав. Даже полковому комиссару ''Казбека'' не досталось. Чую погоним дальше немца, будут нам махорку выдавать. Выздоравливайте быстрее, товарищи командиры.
Дал нам расписаться в ведомости. Подхватил сидор с табаком на раздачу и пошел в другие палаты.
Ладно, у меня тумбочка и так куревом забита. Самым разным. Элитные папиросы, правда, закончились. А ''Беломорканал'' местный мне на вкус нравился. Не то, что ''нордовские'' гвоздики.
Айрапетян вынул из тумбочки пачку ''Казбека'' оставшуюся у него от прошлых выдач.
— Налетайте, товарищи, пока еще есть.
Мамлей, показав нам свои культи, заявил.
— Я бросил курить. Не хочу быть зависимым от других в такой мелочи. Стыдно.
— Ты тогда своими папиросами девочек поощри, что за тобой ухаживают, — посоветовал Раков. — Сам же без них даже писюн в утку заправить не можешь.
— Так они же не курят, — пожал плечами сапёр.
— На конфеты сменяют, — поддержал Ракова Данилкин. — Все жизнь им послаще будет. Разбирайте, братва, костыли, пошли в сортир курить.
— Подожди. Я только зажигалку заправлю, — посмотрел я на на просвет потолочной лампочки пузырек с бензином. Мало его осталось.
— Кончается, — посетовал я, заправляя зажигалку. — Надо было у однополчан заказать грамулечку авиационного. Не догадался.
— У старшины в следующий раз автомобильного попроси, — посоветовал Айрапетян, притягивая к себе подаренные мной костыли. Ну, как подаренные… По наследству доставшиеся. Ему уже сообщили, что переводят в ереванский госпиталь. И чувствовалось, что он весь в предвкушении от будущего на родине. Ждал он какой-то лечебной магии, что ли от родной земли.
— Автомобильный воняет, — ответил я. Откуда-то я это знал.

Утром после бритья всей палаты, наш цирюльник тихо попросил меня переговорить с ним наедине. Уговорились встретиться после завтрака в курилке на первом этаже. Брадобрея нашего, как оказалось, также кормили в нашей столовой завтраком, а на все остальные приемы пищи ему выдавался сухой паёк.
— У меня для вас плохие новости, — сказал он после того как первый раз затянулся стрельнутой у меня папиросой. — Я не найду столько лезвий для жиллетовского станка. Может вас что-то другое удовлетворит?
— А сколько есть?
— Сотня родных фирмы ''Жиллет''. Три сотни британских фирмы ''Блюберд ревендж'' — эти даже получше американских будут, ими раз по пять-шесть подряд бриться можно. Ну и в разнобой там штук полста наскребу. Может еще есть места в Москве, где они есть, но я такие не знаю.
— Итого четыреста пятьдесят лезвий всего, — констатировал я. — А договаривались на две тысячи четыреста. Маловато будет.
— Дорожный гарнитур для бритья я бы предложил вместо лезвий. Станок. Стаканчик для мыла, помазок барсучий не пользованный, поднос, коробочка для лезвий. Всё серебро. Несессер кожаный. Удобный.
— Фаберже? — Усмехнулся я.
— Нет, продукция Хлебникова. Она проще будет, чем у Фаберже, помещанистей, но вес серебра несколько больше.
— Так… — задумался я. — Понимаю, что у вас есть наборы и попроще, но вы исходите из количества лезвий за этот гарнитур.
Брадобрей только руками развёл.
— Огласите, пожалуйста, весь списочек, — подпустил я некоторого ёрничанья.
Он вздохнул, угостился еще одной беломориной, прикурил от протянутой мной зажигалки, выпустил дым и поинтересовался.
— Товарищ Фрейдсон, вы сразу скажите, что вам нужно и от этого будем плясать.
— Иголки, — ответил я сразу. — Булавки английские. Нитки черные, белые, зелёные.
— Полотно белое, — продолжил брадобрей.
— Немного. На подшивку подворотничков. Мне фабричные не нравятся. Можно пару отрезов сурового полотна или бязевого. — Это я матери вышлю. Матери самого Фрейдсона, пронеслось в голове. Надо же чем-то компенсировать то, что тело ее сына отнял. А чем? Дефицитом конечно. — Что еще можете предложить? Я же вижу, что у вас за пазухой что-то есть такое эдакое.
Брадобрей решился.
— Пальто кожаное американское с подстежкой из шерсти гуанако. Воротник зимний пристежной также. Кожа тюленя. Непромокаемая. Цвет, правда, желтый. Но на ваш размер точно. Зима кончится, можете подстежку снять и носить как демисезонный кожаный плащ.
— Что? Совсем желтый? — удивился я. — Как лимон?
— Нет, — усмехнулся наш парикмахер. — Желтой кожей называется коричневая. Желтые ботинки — коричневые по цвету. Традиция такая. У нас такие кожаные регланы шьют из черного хрома, правда зимний вариант не превращается в летний. Мех бараний там намертво пришит. Да и тяжелее они. А это пальто легенькое. Для себя искал такое да по размеру не подошло.
— Откуда такая роскошь?
— Американские самолеты перегоняют к нам в комплектации пилотской куртки, такого пальто, лётных очков и пистолета Кольт. Куртки до летчиков доходят, а вот такие пальто по дороге теряются. Если вам интересно, то я принесу его вам померить.
— За сколько лезвий?
— За тысячу.
— Приноси. Да… И иголки чтобы были разные по размеру.
— Цыганские, парусиновые?
— В том числе. Чай хороший есть?
— Вот чего нет, того нет. Можно плиточный достать. Он крепкий, но вкус не очень. Грузинский есть хороший. Цветочный. Тот, что не для народа, а для больших начальников. Но дорого. Потому как такового и в коммерческой продаже нет.
— А сколько чай стоит в коммерческих магазинах?
— Стограммовая пачка грузинского чая первого сорта, что до войны стоила восемь рублей, дешевле, чем за семьдесят пять не найти. И то качество стало хуже. Может, скинете число лезвий, а?
— Слово сказано, — покачал я головой.
— Слово сказано, — согласился он и больше не поднимал этот вопрос.
И мы довольные разошлись. Что я был довольный понятно. Но вот чем был доволен брадобрей я не въехал. В чем-то он меня все-таки обул. Но вот в чём?

9.

В палате рассказывали анекдоты. Выступал Айрапетян, рассказывая с неповторимым кавказским акцентом.
— Дэвушка, у тэбэ сиськи ест?
И тут же тоненьким голоском отвечает.
— А как же!
Пачему нэ носишь!
И все ржут. Застоялись товарищи командиры как жеребцы на конюшне.
— Что у нас хорошего? — спросил я.
— Ко мне мастер приходил, — похвалился майор. — Мерки снимал. Обещал быстро протез сделать. А это такое дело… С протезом меня в армии оставят на нестроевой. Голова-то целая осталась, а для артиллериста голова — главное. Особенно для крупных калибров, где траекторию надо грамотно рассчитывать. А это уже даже не военкомат, а артиллерийское училище — опыт передавать. Но все равно выслуга остается. Мне до пенсии всего девять лет осталось, если считать с фронтовыми.
— А разве в Ереване есть военное училище? — спросил Данилкин.
— В Тбилиси точно есть артиллерийское училище. А это рядом, — гордо ответил Айрапетян.
— Ну, да, два лаптя по карте, — усмехнулся Раков.
— В пределах Союза совсем рядом, — поддержал майора сапёрный мамлей.
— Рядом. Поезд меньше суток идет, — подтвердил Айрапетян.
— А как идет фронтовая выслуга? — спросил я.
Сначала они на меня посмотрели, как на ущербного какого. Но потом опомнились и учли мои мозговые травмы. Поняли и простили.
— День за три, — просветил меня бывший комэска. — Это в действующей армии.
— А запасной полк считается? — впитывал я полезную информацию.
— Смотря какой, — это уже Айрапетян снова вклинился. — Если в прифронтовой полосе то да. Точнее смотри список частей входящих в действующую армию. Лучше анекдот расскажи.
Что с ними делать? Рассказываю.
— Поймал мужик золотую рыбку. Та ему русским языком говорит: давай желание по-быстрому и отпускай в море. Мужик репу почесал и молвит: хочу, чтобы у меня всё было. Рыбка золотая кивает и говорит: что ж, мужик, у тебя всё было.
В палате недоуменное молчание.
Потом Раков заявил, выражая общее мнение:
— А где тут смеяться?
— Думайте, — усмехнулся я и вышел из палаты.
В спину донеслось приглушенное мнение.
— Опять у него какие-то жидовские штучки.
М-м-м-м… да этот юмор, всплывший в моей голове, оказался чужд местному населению. И мое счастье, что всё списывается пока на мою еврейскую хитромудрость. Моё еврейское счастье.
Все же кто я такой на самом деле?
То, что тушка у меня настоящего Фрейдсона давно понятно и доказано биохимией. Милая Берта Иосиповна Гольд это доказала на местном научном уровне — хоть в суд доказательства отдавай. А вот кто тот, кто в этой тушке проживает? То есть: кто я? Непонятно мне самому. Но явно не местный.
''А тот, который во мне сидит, считает, что он истребитель'' — вот опять, откуда это?
Давно решил, что я тут живу как Фрейдсон. За себя и за того парня. Но все же любопытно, чёрт подери, откуда что всплывает в моей голове. И откуда я знаю точный день победы? И даже год — 1945. Местным я его не говорю потому, как они убеждены, что победят раньше.
Пропаганда вовсю гремит о победе над немцами под Москвой, напрочь забыв, что месяц назад еще гремела о полномасштабном наступлении всей Красной армии от Баренцева до Черного моря и решимости выгнать агрессора с территории СССР уже в 1942 году. Не срослось. Только под Ростовым-на-Дону еще немцев потеснили. В других места Красная армия не смогла. Только силы и средства размазали по всему фронту, вместо того чтобы сконцентрировать их на прорывных операциях.
Так, что впереди у СССР еще тяжелые испытания грядут.
Нелегко гибнуть, точно зная о победе. Еще тяжелее гибнуть в неизвестности: как оно там дальше будет? Тем сильнее я уважаю, ежедневный подвиг этих людей, что не сломались и не смирились, и бьют врага как могут. И мое место среди этих людей, кто бы я ни был.
В голове откуда-то всплыло, что право носить на День Победы георгиевскую ленточку еще надо заслужить. Тем более, что Звезду Героя я тут получил авансом. За прошлые заслуги этого храброго еврея Фрейдсона.

После обеда вылез на прогулку. День ясный. Небо голубое, чистое, почти весеннее. Солнце светит вовсю. Снег на сугробах искрится, скрипит под бурками. Деревья в инее. Сказка.
Походить особо не удалось, так как хорошо расчищенной от снега оказалось всего одна дорожка, по которой через парк госпитальный персонал бегал на остановку трамвая. Да и в длинных полах тулупа путаюсь.
Ладно, для моциона есть длинные и широкие коридоры старинного здания госпиталя.
Сел на лавочку. Ноги в бурках, сам весь в тулупе закутанный на ватную душегрейку. Воротник поднял. Пригрелся. Тепло мне, хотя морозец крепкий — градусов семнадцать. Воздух свежий. Лепота. Даже курить не хочется.
Размечтался о том, как на награждении в Кремле я увижу живого Сталина. Тут народ его действительно любит. Это было для меня потрясением. И не наносное это, а глубинное искреннее чувство. И никак не укладывалось у меня в голове эта беззаветная любовь к вождю с нелюбовью, недоверием и подчас ненавистью к начальству вообще.
Погрузившись в эти размышления, я не обращал никакого внимание на окружающую действительность. Но вдруг что-то меня как подбросило.
— Соня! — крикнул я в спину проходящей мимо девушке в армейской шинели и буденовке.
Она оглянулась. Точно Соня Островская. Мой ангел жизни.
Радость разлилась. Сердце как елеем облили.
Подбежал. Схватил в объятия.
— Соня, как я рад, что ты на свободе. Теперь всё будет хорошо.
И я, набравшись смелости, поцеловал девушку в уголок холодных губ.
— Не надо. Не прикасайтесь ко мне. Я грязная! — уперлась она руками мне в грудь.
— Какая же ты грязная? Не наговаривай на себя, — оглаживал я ее плечи в грубом сукне.
— Я изнутри грязная, — выкрикнула девушка с надрывом.
— Они изнасиловали тебя? Да? — прорезала меня догадка.
— Если вы беспокоитесь о моей физиологической девственности, то она на месте. Я по-прежнему целка. Они мне душу изнасиловали. Они заставили меня написать на вас клеветнический донос. Так что не прикасайтесь ко мне! Я гадкая! Я недостойная. Я хотела любить вас, а сама предала. Прощайте, Ариэль.
Слёзы брызнули из ее красивых глаз.
Девушка с силой вырвалась из моих рук и торопливо пошла к госпиталю.
Я бросился за ней, но запутавшись в полах тулупа, упал в сугроб.
— Мы еще увидимся? — крикнул я ей вслед, стоя в сугробе на карачках.
— Нет, — твердо сказала девушка, обернувшись, — Не надейтесь. Я вечером уезжаю на фронт с санитарным поездом. Не ищите меня. Когда вы рядом, то мне хочется наложить на себя руки.
Когда я выбрался из сугроба, Островской и след простыл.
Сука Ананидзе! Так легко отделался!
Прикурить удалось только с третьего раза. И это с зажигалкой. Со спичками вообще бы не получилось — так меня трясло.
Ладно, я тут со своими хотелками, хотя Соня мне почти каждую ночь снилась. Девочке почто жизнь так искорежили. Я ей теперь как живое напоминание ее нравственного падения. Какая уж тут любовь…
— Вы не подскажете, как мне найти ранбольного Фрейдсона? Мне сказали, что он сейчас на прогулке, — раздалось за спиной.
Оборачиваюсь. Сержант НКГБ — петлицы краповые, по два кубаря на них. В шинели и шапке-финке. В хромовых сапогах! В такой мороз…
— Я Фрейдсон. Что надо? — буркаю.
И снова затягиваюсь горькой папиросой.
— Не больно-то вы вежливы, — улыбается эта ''кровавая гебня''.
— Есть с чего, — смотрю на него исподлобья.
— Вы должны поехать со мной?
— На какой предмет.
Мля-я-я-я… Очко-то жим-жим. Научился я уже их бояться.
— Я откомандирован от Наградного отдела Верховного Совета Союза ССР, проводить вас в Центральное ателье индпошива Управления вещевого снабжения НКО. Машина у главного подъезда стоит. Она и я в вашем распоряжении весь день. Считайте меня сегодня чем-то вроде вашего адъютанта.
Ростом сержант выше меня, что нетрудно. Статный, крепкий, круглолицый, румяный, светлоглазый блондинистый русак. Совсем молоденький. Говорит правильно. Никакого провинциального говора нет. Располагающая к себе внешность.
— А вы сами, откуда будете? — интересуюсь.
— Охрана Верховного Совета, — спокойно отвечает.
И вроде не врёт. По крайней мере, в глазах врунчики не бегают.
— Но я не могу покинуть госпиталь без разрешения, — тяну я время, прикидывая как мне к комиссару оторваться от этого новоявленного конвоира. Чтоб хотя бы знали: кто и куда меня увёз.
— Оно у меня есть, — заявляет эта морда на голубом глазу.
Сержант решителен, но и я не пальцем деланный. Заявляю в обратку:
— Это у вас есть, а у меня нет. Так, что надо выписать увольнительную у комиссара.
— Тогда не будем терять время и пойдем к комиссару. Наша машина хоть и не лимитирована комендантским часом — пропуск у нас на всю ночь, но само ателье не работает круглосуточно.
Возвращаясь в госпиталь, я вдруг вспомнил.
— Мне тогда еще деньги в кассе получить надо.
— Не обязательно сегодня. Сегодня с вас только мерки снимут, — информирует он меня.
— А вам уже приходилось заниматься такой службой?
— Не один раз.
— И кого так возят?
— Таких как вы — героев. Народ с фронта, в чем только не приезжает. Так, что Верховным Советом на подобающее случаю обмундирование деньги давно выделены.
К Смирнову заскочил один, без сопровождающего гэбешника. Потребовал хоть какой-никакой документ, а то у меня ничего с собой. Не дай, Карл Маркс, что случится…
Смирнов усмехнулся и озадачил замполитрука, который не только принес мне мое удостоверение, еще полковое на старшего лейтенанта, но и оформленное по всем правилам увольнительное удостоверение на трое суток. Комиссар размашисто расписался и поставил печать.
— Почему на трое суток? — удивился я.
Комиссар в ответ съязвил.
— Не дай, Карл Маркс, что-нибудь случится. Но харчиться, в госпиталь заезжай вовремя. Согласно распорядку дня.
И засмеялись на пару с замполитрука.
Сержант ГБ терпеливо меня ждал в коридоре. Только шапку теплую снял со светлой головы.
В гардеробе санитар, забрав у меня тулуп, выдал взамен черный полушубок. Не дублёный, а крытый дешёвым грубым материалом — чертовой кожей. Но чистый не затасканный. Ушанку оставил мне ту, что на мне на прогулке была. А бурки у меня свои.
И поехал я в шикарном темно-синем ''Бьюике'', как есть: в пижаме с орденами.

Сопровождающий меня сержант провел по мраморной лестнице на последний этаж бывшего Гостиного двора, того что практически на Красной площади стоит рядом с храмом Василия Блаженного, и сдал с рук на руки женщине в переднике и цветастых нарукавниках. Сам сказал, что обождет меня в машине у подъезда.
Ателье меня не впечатлило. Обстановка казенная, простенькая. Ничего лишнего.
Зато люди приветливые, улыбчивые и ко всему привыкшие. На мой госпитальный прикид никакого внимания не обратили. Будто так и надо.
Молодых сотрудниц не было. Все мастерицы были в возрасте. Отнеслись ко мне по-матерински. Захлопотали. Напоили чаем с довоенным чуть засахаренным малиновым вареньем и велели ждать какого-то Абрам Семёныча.
Качая головами, робко касались пальчиками фрейдсоновских наград. Я догадался, что раз ателье генеральское то молодые люди здесь гости не частые.
Абрам Семёныч оказался главным закройщиком. Невысокий пузатенький седой старик лет шестидесяти с торчащей во все стороны курчавой шевелюрой. С толстыми линзами в золотой оправе на мясистом носу. Бритый. Чем-то он смахивал на артиста Михоэлса в фильме ''Цирк''. Точнее на отца этого Михоэлса. Одет был хорошо. В отглаженные серые в тонкую полоску фланелевые брюки. Чёрный креповый жилет на белую рубашку с крахмальным воротом. Галстуков он видно не признавал. Воротник был застегнут на золотую запонку. Такие же запонки на жестких двойных манжетах. На ногах мягкие черные туфли из шевро. Видно: любит себя человек. Вот и ходит на работу во всём довоенном великолепии.
Закройщик снял с шеи мягкий портновский метр из клеёнки и без лишних разговоров стал меня обмерять, диктуя эти показания белобрысой ассистентке бальзаковского возраста с модным коротким ''перманентом''. Та записывала в маленький блокнот.
— Нут-с, что желает молодой человек от нашей скромной швальни? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.
Черные его зрачки гротескно искажались в толстых линзах очков.
— Ничего особенного, — скромно отвечаю. — Что положено… В чем положено быть на награждении в Кремле.
Сопровождающий меня сержант ГБ просветил меня по дороге, что денег с меня за обычный набор полушерстяной формы не возьмут. За все уже уплачено Верховным советом. Как бы мне в подарок.
— Род войск? — Абрам Семёныч утвердил свой портновский метр снова себе на шею.
— ВВС. Командный состав. Капитан, — кратко отвечаю.
— Дополнительными средствами обладаете?
— Смотря на что, — усмехаюсь.
— Кант на петлицах вам делать стандартный из тонкого галуна или шитый золотой канителью? Соответственно нарукавные шевроны и знак авиатора на рукав.
— Давайте шитые. Я доплачу.
Ну, что там того золота… на две петлицы и шеврон.
— Материал на галифе обычный или чистошерстяная диагональ?
— Конечно диагональ, — подтверждаю. — И гимнастерка габардиновая.
Если уж попал в пещеру Алладина, то надо выбирать наиболее прочные и долговечные материалы.
— Будет небольшая доплата.
— Согласен, — подтверждаю.
На все согласен, даже не зная, насколько доплата будет ''небольшой''.
— Та-а-а-кс… Сапоги. — Внимательно смотрит на меня Семёныч через свои ужасные линзы.
— Вот про сапоги я хотел поговорить отдельно, — подмигиваю. — Мне сказали, что вы здесь индивидуально шьёте зимние сапоги с чулками из лисьего меха. Это так?
— Аид? — тихо спрашивает меня с подозрением.
— Аид, — так же тихо соглашаюсь. — Деньги есть.
Измерив мою ногу, Абрам Семёныч сказал.
— Новые мы вам пошить к сроку не успеем. Ни хромовые, ни юфтевые. Но…
И увидев мое разочарованное лицо, поспешил добавить, понизив при этом голос до интимного шепота.
— Но перед самой войной заказал нам такие сапоги один генерал из штаба Белорусского округа. Хромовые сапоги. Расплатиться не успел — началась война. А в июле его расстреляли вместе с генералом армии Павловым. Вроде как ваш размер. Если вам подойдут, то не побрезгуете?
— Чему там брезговать? Они же не ношеные. Или таки да? — поднял я бровь.
— Что вы… — оправдывается. — Муха не сидела. Даже в тапочках. Так с лета в полотняном чехле на стеллаже и лежат. Разве, что нафталином провоняли. Но без этого никак нельзя было — мех все же.
Сапоги подошли как родные. На носок. А без лисьего чулка можно их носить и на портянку. Вкладные чулки действительно оказались из бело-рыжего короткого лисьего меха. Роскошь необычайная. А уж удобство… Мне их с ноги снимать не хотелось.
— Не пытайтесь собирать сапог в гармошку, — предупредил закройщик. — В задний шов сапога специально вшита пластина из китового уса. Так что они всегда будут стоять трубой и не сомнутся. Знаете анекдот: у лейтенанта сапоги гармошкой, зато детородный член трубой, а у генерала сапоги трубой, зато член гармошкой.
Дамы в помещении привычно угодливо захихикали.
— Ну как? Нравится? — горделиво улыбается закройщик, словно он сам эти сапоги стачал.
— Нравится, — честно ответил я. — Нога как в женских ручках.
Абрам Семёныч еще шире улыбнулся и гордо заявил.
— Фирма веников не вяжет.
Денег действительно пока с меня не взяли, но и не дали с собой ничего. Сказали примерную сумму, которую я должен иметь с собой в следующее посещение. За все, включая два комплекта шелкового исподнего, несколько пар хлопчатобумажных носков, икроножные резинки для них (миниатюрное подражание женскому поясу для чулок), носовые платки, пришивные подворотнички, три иголки и три катушки уставных ниток. И еще фуражку с голубым околышем, шитую на заказ с вышитой золотом ''птичкой'' на тулье. Шинель темного командирского сукна на пуговицах и шапка-ушанка из серого серебристого каракуля прилагались вместе с портупеей — пряжка прорезная латунная со звездой. Застежка на латунный шпенёк.
Шинель и портупея бесплатно, а вот за каракуль вместо серой цигейки пришлось солидно доплатить.
Посчитали, что платит за меня Верховный Совет, что я сам за срочность и повышенное качество материалов, положенных только высшему комначсоставу. Денег мне хватало. Впритык, но хватало. Решил не жадничать. Однова живем!
Хотя шиш — я так уже во второй раз. Реально улыбнуло.
Всё будет готово через день. Как раз в вечер перед днем награждения успеют.
Немного поспорили по поводу формы и размера ''ушей'' галифе. Не люблю я слишком большие. Не тот у меня рост.
На ужин в госпиталь я не успел, но убирающие кухню поварихи нашли мне порцию холодной жареной рыбы с картофельным пюре. И то за божий дар. А смотрят они на меня так жалостно, когда считают, что я их не вижу. Или они на нас всех так в госпитале реагируют?
Узнал у дежурной медсестры, что Соня приезжала в госпиталь за какими-то справками и давно уехала на Павелецкий вокзал, где формировался ее санитарный поезд. Со всеми проститься успела.
В карты, что ли сыграть с кем-нибудь на деньги раз так в любви не везёт?

Вечером, пожалуй, уже ночью после отбоя, сидел на сестринском посту под настольной лампой, пришивал подворотничок и голубые петлицы на хлопчатобумажную летнюю гимнастерку. Все же несколько стыдно ездить по городу в госпитальной пижаме. Сразу все тебя начинают жалеть, а это мне не нравится.
Мне.
А уж как Фрейдсоновская гордость выбивается — спасу нет. Все же он целый герой всего Союза!
На приказ о защитных петлицах при летней форме я, как и вся авиация, наплевал. Разве что уголки на рукава пришивать не стал. В ателье сказали, что их отменили еще осенью.
Молоденькая медсестричка порывалась мне помочь по-женски. Но я отказался. Самому надо навыки восстанавливать. На фронте у красных командиров денщиков нет. Их даже в царской армии в конце девятнадцатого века отменили. Да и мелкую моторику восстанавливать в пальцах надо.
Красивая девочка. Истинно русской мягкой такой красотой. Небольшого росточка, волос русый, лицо овальное, глаза голубые, брови и ресницы тоже русые. Нет в ней яркости южных женщин или резкости тех же европеек. И имя чисто русское — Нина.
Только вот Соня все из души моей не выходит. Хоть волком вой. Всё блазнятся ее большие серые глаза в обрамлении длинных черных ресниц. Ее черные косички вразлет. Ее длинные ладони и узкие запястья. Ласковые пальчики.
А девочка, та, что рядом, мне свои беды дальше рассказывает. Я вежливо уши грею.
— Я практически сразу после школы поступила в госпиталь. Собиралась в институт медицинский поступать на зубного врача, а тут война. Какой может быть институт? Всем классом пошли в военкомат добровольцами записываться, а там нам отлуп — не до нас, мобилизация идет плановая. Ждите своего года призыва. Девчатам сразу путь указали в медицину. Я и пошла, потому, как сама так хотела, а остальные в райком комсомола попёрлись за подвигами — они в снайпера возжелали. Кто-то им в толпе напел, что из женщин снайпера лучше получаются, чем из мужчин. Так что наши пути разошлись, и я естественным образом в санитарки попала. В ближайший от дома госпиталь.
Нина ненамного задумалась, наверное, решала, рассказывать мне или нет, но потом решилась.
— Первые эвакуационные поезда были не специальные как сейчас, а обычные плацкартные. Коридор от двери узкий изломанный углами. Неудобный. Носилки не протащить. Разве что боком. А боком ранбольного носить никак нельзя. Раненые все тяжелые. Поначалу других в Москву и не привозили.
Закрыло лицо ладонями, и продолжила говорить сквозь пальцы.
Жара. Июль на дворе. И вот раздеваемся мы, девчонки, до трусов и лифчика. Надевают нам на спину длинный клеенчатый фартук. Становишься на четыре кости в вагонном коридоре, а спину тебе бойца раненого кладут. Или командира. В бинтах не понять. И ты ползёшь, ползёшь по этим железнодорожным изгибам как муравей в цепочке. Бойца на спине несешь, боишься уронить. Ведь если уронишь то, как поднять? А он на спине стонет. Ему тоже меня жалко. Вот он и терпит, не кричит. А иные — те, что молчат, еще и сиськи на ходу щупают, охальники. Так и ползёшь, пока в тамбуре у лестницы не развернешься, и с тебя раненого не снимут и наружу не вынесут другие руки. А сама опять внутрь в другую вагонную дверь, за другим раненым. С первого раза я все коленки в кровь разбила. Ничего. Перевязали и опять на карачки. А тут еще мне на косу наступили — коса у меня была толстая, длинная. До попы. Я такой косой всю школу гордилась. А тут ору я благим матом, вою, больно мне, а никто понять не может, что случилось. Нас пробка образовалась у вагонного титана. И никто не видит мой беды. Потом когда из вагона раненых вынули, я, как есть, в трусах и лифчике, коленки перевязаны кровавыми бинтами, пошла к охранявшему нас бойцу, без спросу вынула у него с пояса штык такой ножевой и стала себе косу злобно резать под корень. А штык тупой как валенок. Ужас. Боец стоит, челюсть уронив. А я косу пилю и плачу — жалко такую красоту. Потом доктора подскочили. Одели меня в халат. Бойцу штык отдали. Я реву белухой, слезы размазывая. Так мне косы жалко.
— А дальше что? — интересуюсь. Вижу же, что девочке выговориться требуется.
— Дальше… Дальше… Доктор один — он сейчас в Горьком в эвакуации, мне коленки подлечил и отвел в нормальную парикмахерскую на вокзале, где мне прическу сделали короткую. Перед этим он всю очередь оттуда расшугал. Целый месяц мы так поезда с ранеными разгружали. Из теплушек было легче. А потом отправили меня на сестринские курсы при ''пироговке'' — всё же у меня средне образование имеется. А когда я их в октябре закончила, госпиталь уже в Горький уехал в эвакуацию. Я сюда попала. Из Лефортово меня направляли учиться, в Лефортово и распределили. Тогда было, не то, что сейчас. Все еще очень удивлялись, что я приехала обратно уже в форме и с треугольником в петлицах. Мы присягу на курсах приняли. А по окончании нам всем младшего сержанта медицинской службы присвоили.
— Так по-прежнему и хотите стать зубным врачом? — спрашиваю, откусывая нитку.
— Нет. — Смотрит прямо в глаза. — Столько народу поубивало, что нам теперь акушеры больше нужны. Народ после такой войны рожать станет активно. Должен рожать…
Последнюю фразу сказала убеждённо.
— Вдов останется не меряно, — говорю. — А еще больше молодых девчат, что даже свадьбы не дождались.
— Я вам так скажу, товарищ военлёт, хоть одного ребенка, даже без мужа каждая баба родит. Природа заставит. А те, кто с войны вернутся, я так думаю, не меньше трех детишек настругают. Я такие разговоры промеж раненых уже слыхала.
Посмотрела, как я мучаюсь с лётным шевроном, предложила.
— Вы лучше на себя гимнастерку одевайте, а я ваш нарукавный знак по руке наметаю. Быстрее будет.
И весело засмеялась, когда я пижаму снял.
— Ой, какая у вас грудь волосатая!
— Сам знаю, что бибизян. Арон-гутан. — Буркнул в ответ.
Мне почему-то этот ее смех стал неприятен.
Соня, когда мою тушку обмывала, над моей волосатостью не смеялась.
Так, что дошил эмблему на рукаве и ушел спать. Расстроенный.
Что-то мне госпиталь уже надоел. Хромать я уже перестал, так что пусть меня доктора на врачебно-лётную комиссию определяют. Нечего мне тут чужое место занимать.
В палате не спал только Анастас, ворочался. Остальные залихватски храпели.
— Что не спим? — поинтересовался я у него.
— Думаю, — ответил майор в темноте. — Понимаешь, какая вещь. Я полгода воевал, а ни одного немца так и не видел. Думаешь это нормально? И ведь не в штабах околачивался — на линии всё время.
Сел на койку, устало выдохнул. Нет никакого настроения такие беседы вести, а надо. Хоть я и не политрук.
— Но, ты же по врагу стрелял. Большим калибром. Практически морским, — успокаиваю его.
— Стрелял. — Отвечает. — Квадрат дали. В него и пулял минимум за десяток километров. Корректировка по телефону. А спросят дома: ты врага убил? Я и не знаю…
— Ты, думаешь, я фрицев видел? Или они меня? — усмехаюсь. — Ползают по земле не больше муравьев. Или самолет целиком видишь. А чтобы вражеского летчика увидеть — надо с ним столкнуться. А это таран.
— У тебя вот, сколько сбитых? — интересуется.
— Восемь лично и одиннадцать в группе, — повторил я слова комиссара авиационного полка.
— Во-о-о-от! — майор поднял к потолку указательный палец. — А меня что? Только расход снарядов. На финской войне хоть видно было, как от гранитных скал куски отламываются. А тут ничего. Лес и лес. И ничего кроме леса. Разве, что болото. И наград нам не дают. За Финскую тоже не дали. На полк только назначили.
— Переходи в ПТАП, - посоветовал я. — ''Смерть врагу — пипец расчёту''. Им наград не жалеют. И оклад у них полуторный.
— Поздно. Без ноги уже не возьмут. — Мясистое лицо у Айрапетяна расстроенное, жуть.
Утверждаю твердым тембром.
— Рано или поздно мы врага обратно погоним в Германию его вшивую. Он, отступая, по дороге укреплений настроит. Капитальных. И вот, чтобы пацанов там сотнями при штурме не класть на подступах… Твое дело теперь научить других пацанов с твоих больших пушек стрелять точно, чтобы от этих укреплений только бетонный щебень оставался. До конца войны, глядишь, много хороших командиров воспитаешь и до полковника дослужишься. И жена рядом будет, под боком. Долму варить.
— Все что ты говоришь хорошо, правильно. Но, всё же так хочется хоть одного врага лично зарезать! — отвернулся, засопел. Перестал глазами блестеть.
— Пошли, перед сном покурим, — предложил я. — Бери костыли.
Майор помолчал с минуту, потом поднялся с кровати.
— Пошли. Все равно сна ни в одном глазу.
В курилке первого этажа — я настоял туда прогуляться, ибо в сортире на этаже уж больно хлоркой воняет, Айрапетян несколько отмяк и даже рассказал мне свежий анекдот. Ну как свежий? Для меня свежий, а так довоенный еще.
— Пишет кавказец в горы письмо из армии, — Анастас прибавил кавказского колориту в голос. — ''Дорогой отец, весна в этом году очень хорошая и ожидается неплохой окот овец. Отбери с отары лучшего барашка, назови его ''Сержант Пилипенко'', расти его, холь как родного и лелей, обмывай, корми лучше всех баранов. Даже шерсть с него не состригай. Пусть этот баран дождется меня из армии. Вернусь домой… Сам… Лично зарежу!''

На следующий день у меня состоялся обмен века. Японскую бритву на кучу барахла. (Куда я только его девать буду?). Ни кола же, ни двора.
Коган по такому случаю запустил нас в свою каморку. И деликатно удалился.
Что сказать… знатно я прибарахлился всего за одну ненужную мне японскую железку. Лезвия, иголки, нитки, полотняные отрезы… Прочая мелочь типа порошкового брадобрейского мыла и компрессорных салфеток. Кускового мыла по полдюжины хозяйственного и банного. И даже дорожный несессер (я все же выбрал золингеновский из нержавейки, а не хлебниковское серебро — он удобней и станок приятней в руке лежит), даже тапочки кожаные — это все хорошо, но мелочь.
Вместо хлебниковского серебра сторговал дополнительно несколько отрезов ситца, поплина и мадаполама — в деревне у матери, наверное, сейчас мануфактуры шаром покати. Я эту женщину не знаю, но, как ни крути, она мать этой тушки которой я пользуюсь сам. Уважать надо, если любить не получается.
А вот пальто из тюленьей кожи! Да еще фуражка кожаная к нему, стильная такая, американская. И выглядит хорошо и сидит удобно. И в рукавах вязаные шерстяные манжеты, ветер не поддует. И подстежка меховая просто замечательная.
— Что за мех вы говорили? — спрашиваю, а самому эту подстежку из рук выпускать не хочется.
— Гуанако, — отвечает.
— А что это такое?
— Лама. Верблюд такой безгорбый, что живет в горах Южной Америки. Американцам он задёшево достается. Ручной труд индейцев у них дёшев.
Ум-гу… Верблюд — это хорошо. Верблюжья шерсть теплая. А эта в отличие от нашего верблюда еще и не колется. Ласковая такая.
Что там говорить… Я просто влюбился в такое пальто. Надо же себя приукрасить, раз меня девочки не любят и пишут на меня доносы, что я гондурасский шпион, ворующий собственные трупы.
— Петлицы пришьете, в фуражку звездочку вставите, и будет вполне форменная одежда, — уговаривает меня брадобрей. — А вот вам воротник меховой из того же гуанако. Можно пристегнуть. И ходить так зимой. Конечно, не в трескучий мороз.
Сам наш цирюльник ходит в длинном синем драповом пальто на вате с шалевым воротником из меха морского котика. На голове котиковый же ''пирожок''. Когда я спросил его: уши не мёрзнут? То он, молча, вынул из кармана бурый плотный пуховой платок. Женский.
Улыбнулся, спрятал в правый карман. А из левого достал белую паутинку оренбургского платка.
— Вот. На расчет принес. Матери подарите или невесте. Его через кольцо пропустить можно, но он очень теплый. Из козьего пуха.
Посмотрел брадобрей на меня внимательно, помедлил, но все же вынул напоследок из внутреннего кармана еще фигурный пузырек размером с ладонь.
— Вот, вежеталь еще лавандовый. После бритья хорошо освежиться.
Усмехнулся я и с чистой совестью отдал ему японскую бритву вместе с оригинальным футляром.
— Куда я только все это дену? — почесал я затылок, глядя на разложенное по столу и кровати богатство.
— В этот же американский сидор-переросток, — пнул парикмахер ботинком растекшийся по полу длинный оливковый вещмешок. — Я свободен? Или вам еще что-нибудь нужно?
— Оставьте, как с вами связаться? Вдруг понадобитесь? Я так понимаю у вас и за деньги что-то нужное достать можно.
— За деньги дорого, — отвечает. — Народ все больше меной живёт. Как в Гражданскую.

В ответ на мои жалобы, что меня уже не лечат и потому можно запускать на комиссию, мне стали колоть витамины.
В задницу.
Толстой иголкой.
Больно.
И все. Разве что еще заставляют посещать ЛФК.
А так сижу в библиотеке, когда по палатам брошюрку не читаю. Газеты раненым читает сам Коган или замполитрука.
Новый особист ко мне не цепляется.
Смирнов как-то пристал с вопросом, что если мне летать не разрешат, то, что я делать буду?
— На фронт пойду, — сказал, как отрезал. — Кем угодно. На геройской Звезде почивать не буду.
Не говорить же ему, что Золотая Звезда чужая, не мной заслуженная. Не поймёт.
— Ладно. Иди, — почесал комиссар подбородок. — Подождём комиссию. Там и будем решать.
На примерку в ателье я приехал после обеда с американским пальто в руках. И фуражку не забыл.
В этот раз я чувствовал себя уверенно, потому что был хоть и в летней, но форме со всеми знаками различия. Выбивались из образа только нескладные мои бурки.
Попросил пришить на пальто петлицы, голубые с золотой каемкой. Со шпалой. И на фуражку что положено: ''крылышки'', кокарду, ''капусту''.
Златошвейка поцыкала зубом, покивала головой. Пощупала пальцами кожу. Сказала.
— Добротная вещь. Петлицы у меня есть — сюда генеральские ромбики для кителя подойдут. Но вот кожу на шитьё придется подбирать для фуражки. Хотя бы по цвету. Вы обладаете временем?
— Надолго?
— Дня на четыре — пять. Насколько я понимаю, прямо сейчас вам ее не носить.
— Сколько это будет стоить? — спрашиваю.
— По деньгам, — отвечает и с взмахом руки, отпускает меня.
Тут пришел Абрам Семёныч со своими ассистентками и меня закружили, завертели, задергали в разные стороны. Исчеркали цветными мелками те полуфабрикаты, что на меня напялили. Наметали белых ниток и обратно все унесли в недра ателье.
Когда я оделся, Абрам Семёныч протянул мне листок из блокнота, на котором стояло два числа одно над другим.
Я вопросительно поднял бровь.
— Верхнее число — в кассу, — сказал негромко закройщик.
Верхнее число было в три раза меньше нижнего.
Тут принесли простроченный колпак на вате. Стали мерить его на мою голову. В зеркале отражался какой-то болван, в торчащих во все стороны нитках.
— Не обращайте внимания, Ариэль Львович, — примирительно произнес закройщик, — Это дуракам полдела не показывают. А примерить просто необходимо, чтобы на голове сидело хорошо.
Надо же, откуда-то имя-отчество моё он уже знает?
— Пара вопросов. Вам верх суконный и кожаный? — продолжает интересоваться моим мнением.
— А по цене?
— Одинаково.
— Тогда кожаный, — отвечаю. Тот практичнее.
— Вы шапку будете носить с завязанными ушами под подбородком?
— Возможно. Аэродромы открыты всем ветрам.
— У-гу… Налобник подшить на колпак или будете опускать?
— Пожалуй, подшить, — соглашаюсь.
На всякий такой случай у меня летные очки есть, — усмехаюсь мысленно.
Оглядевшись и убедившись, что мастерицы разошлись по своим делам, тихо спрашиваю.
— Нижнее число кому?
— Мне, — отвечает. И уже громко. — Нут-с, молодой человек, ждем вас завтра к концу рабочего дня. Всё будет готово.
В машине сержант ГБ передал мне пачку талонов.
— По ним вас будут кормить в ресторане гостиницы ''Москва''. Завтра вечером я вас туда из ателье завезу. В день награждения машины за вами не пришлют. От гостиницы сами пройдете до Спасской башни мимо Исторического музея через Красную площадь, а там покажут куда, и проводят. С собой иметь командирское удостоверение и именное приглашение на торжественное мероприятие.
— А где будет награждение?
— В Большом Кремлёвском дворце. В Георгиевском зале.
— Товарищ Сталин будет?
— Нельзя сказать заранее. Калинин будет обязательно. Так вас сейчас в гостиницу везти или в госпиталь?
— В госпиталь, — отвечаю. — Чтобы в такую гостиницу заселяться я пока очень плохо одет.

10.

Товарищ Сталин, откровенно говоря, меня не впечатлил. Небольшого росточка. Лицо рябое — видно оспой переболел. Глаза желтые как у кота. Усы с проседью. Одет скромнее некуда. В серый полувоенный френч и брюки, заправленные в мягкие сапоги. Правда, материал — габардин. И на сапогах шевро. Никаких наград не носит.
Всю торжественную процедуру награждения Сталин держался в сторонке, смешавшись с толпой членов Политбюро ЦК ВКП(б) и Государственного комитета обороны, которых было больше награждаемых. Резко выделялись знакомые по фотографиям в прессе шикарные усы Кагановича, пенсне Молотова, украинская вышиванка Хрущёва, большие маршальские звезды в петлицах Ворошилова и Шапошникова. Остальных я как-то не узнавал в мешанине деловых костюмов, военной и полувоенной униформы.
Главной награждающей фигурой выступал товарищ Калинин — председатель Президиума Верховного Совета СССР. Ему это по должности положено. В потёртом костюме-тройке на худой длинной фигуре. Брюки штопором. Галстук ''селёдка''. Совсем он не был похож ни на крестьянина, ни на рабочего, как о том писали в его биографиях. Очки. Козлиная седая бородка троцкиствующего интеллигента. Всё подъёмом левой стопы почесывал икру правой ноги, не прекращая процесс награждения. И вообще больше похож был на Дон Кихота Ломанчского из иллюстраций советских книг. Вчера одну такую я в библиотеке пролистывал.
Награждаемых было не так уж и много. Старшина-пограничник, два сержанта-десантника. Один моряк. Старший сержант с восточным лицом. Петлицы чёрные вроде как с 'вошками' связиста, что меня удивило. Полковник-танкист. Остальные летчики от сержанта до полковника.
Вручали нам кожаный бювар с грамотой Верховного совета. И две красные коробочки. В одной орден Ленина на винте. В другой — медаль героя, Золотая звезда.
Ладонь у Калинина сухая, несколько вялая. Нам перед тем, как построить в рядок, каждому прошептали на ухо, чтобы руку Калинину на радостях сильно не давили. Нас много, а Всесоюзный староста один.
Принял я фрейдсоновские награды, сказал положенные слова благодарности партии и правительству за высокую оценку моего скромного ратного труда. Пообещал бить врага еще беспощадней.
В отличие от Сталина и остальных вождей глаза у Калинина блёклые, показалось даже, что равнодушные.
Тем разительнее был контраст со Сталиным, который каждому новоявленному герою лично пожал руку, а потом сказал короткую, но выразительную речь. Харизма из этого человека просто била. Глаза цепкие, но одновременно ласковые. Он нас всех любил и мы его все любили. Другого слова я не подберу.
Потом в соседнем зале состоялся фуршет. Без стульев. На белых скатертях грузинский коньяк, водка, шампанское и красное вино. Тарелки, фужеры, рюмки, ножи-вилки. И закуски разнообразные. Никакого горячего.
Прежде чем начать разграблять это великолепие, отпустили нас на четверть часа в туалет, где все кололи дырки в гимнастерках-кителях и привинчивали новые награды. Хитромудрый Абрам Семёныч мне заранее такие дырки провертел и аккуратно обметал их нитками, чтобы не обмахрились. Так что я управился быстро. И выглядел очень аккуратно и красиво. Сам себе в зеркале понравился. Все же в центральном ателье мастера. Мастера!
Сошлись в банкетном зале. Гул легкий. У меня голова кругом. Вожди тосты говорят. Награжденные герои спиртное фужерами хлебают.
Я откуда-то знал, что с шампанским лучше ничего не мешать и пил только ''самтрестовский'' коньяк, на голубой этикетке которого было указано ''ОС'' — особо старый. Хороший коньяк. Век бы такой пил, но, наверное, не по карману будет.
Со мной за столиком оказались сержанты-десантники и авиационный подполковник, который также налегал на коньяк. А сержанты, выдоив на двоих бутылку шампанского ''Абрау-Дюрсо'', активно налегли на ''Московскую особую'', полируя ее между делом красненьким ''Кинзмараули'' и довольно быстро окосели.
Подошедший к нам невысокий армейский комиссар 1 ранга, сделал неприметный жест и десантников осторожно, нежно и аккуратно охранники вывели из зала — протрезвлять. А комиссар занял за столом их место.
— Товарищ Гетман, налейте и мне коньяку вас поздравить с заслуженной наградой, — вклинился комиссар к нам в компанию.
— Не вопрос, товарищ Мехлис, — подполковник наливает комиссару свободную стопку.
— А вы, как я понимаю, товарищ Фрейдсон будете? Мастер беспарашютного спорта, — поворачивается Мехлис ко мне.
Я киваю, соглашаясь.
— Он самый. Ариэль Львович.
— А я — Лев Захарович. Будем знакомы, — комиссар чокается с нами и вкусно пьёт коньяк.
Закусывает ломтиком лимона, присыпанным тертым кофе и сахарной пудрой. Вкусно закусывает. Я тоже так хочу.
Пробую — очень вкусно. Мне теперь, думаю, все закуски к выпивке потребуется изначально изучать.
— Ариэль Львович, мне про вас комиссар Смирнов рассказывал, как только я в Москву с фронта прилетел. Вы найдите время завтра заскочить ко мне в Политуправление, а то мне скоро снова на фронт — Ставка посылает.
— Куда на этот раз, Лев Захарович? — Интересуется подполковник Гетман.
— На юг. В Крым. Ты представляешь, что там удумали: войска в Крыму, а штаб фронта в Тбилиси. Мало нам там Кулика было. Так теперь еще Козлов из-за моря руководит, словно первый лорд адмиралтейства.
Вокруг стало шумно. Смотрю, по рядам идут Сталин с Калининым в окружении свиты. К каждому столику подходят, чокаются с награжденными своими фужерами с вином, но не пьют, а слегка так пригубляют. Но с каждым.
Когда дошло до меня, Сталин, со звоном стукнув ободком своего фужера о мою стопку, спросил.
— Товарищ Фрейдсон, мне сказали, что ви вернулись с того света дважды. Это так?
— Так точно, товарищ Сталин, — отрапортовал я. — Первый раз, когда сгорел мой парашют, я умудрился попасть на заснеженный склон глубокого оврага и не разбиться об землю, а только получить контузию и сломать ногу. А второй раз очнуться от клинической смерти в новогоднюю ночь.
— Долго жить будете. Примета такая, — улыбнулся вождь. — Просьбы, пожелания есть?
Набрался наглости и брякнул.
— Товарищ Сталин, пока я защищал московское небо, враг разбомбил мою квартиру на улице Радио. Так что, какие могут быть личные просьбы, если я свой дом защитить не смог.
Сталин повернулся к советскому президенту и полушутливо сказал.
— Товарищ Калинин, что ж так плохо живут наши соколы. Непорядок. Я прошу изыскать возможности и найти новую квартиру товарищу Фрейдсону.
И, повернувшись ко мне, снова спросил.
— Так будет хорошо? Еще какие пожелания?
— Только одно, товарищ Сталин, бить врага по настоящему, по большевистски.
— Вот это по-нашему, — улыбнулся Сталин. — Вот за это надо выпить.
И снова со всеми нами за столиком чокнулся фужером. Опустил в него губу. И не прощаясь, пошел к другим столам.
И я вдруг понял, за что все так любят Сталина. За его не показное, а искренне участие в человеческих судьбах. За то, что люди ему интересны.
Мехлис оставил мне на страничке, вырванной из блокнота пятизначный номер телефона.
— Завтра позвоните. За вами вышлют машину, — и, протянув нам с подполковником руку для пожатия, ушел догонять свиту Сталина.
— Кто ты такой, капитан? — спросил меня Гетман, разливая остатки коньяка.
— Лётчик.
— Вижу, что не сапёр. Давай со знакомством. — Поднял он стопку. — Я командир штурмового авиаполка. Летаю на Ил-2. А ты?
— Ночной истребитель ПВО. Адъютант эскадрильи. Летал на МиГ-3.
— А что за беспарашютный спорт, о котором тут говорили?
Мы выпили. И я рассказал свою историю с тараном, как мне ее самому рассказали.
— Везучий ты, чертяка, — восхитился подполковник.
У него на груди кроме сегодняшних наград был такой же как и у меня орден ''Знак почёта'' и два ордена Красного знамени.
— Насколько везучий — покажет врачебная комиссия, — засомневался я. — Все говорят, что летать мне больше не дадут.
— С комиссией не поспоришь. Иди тогда ко мне начштабом в полк. Будешь руководить полётами с земли. Сейчас такая аппаратура поступает — блеск. И машины новые радиофицируют. Хотя лучше бы стрелка заднего впихнули с ''березиным''.
— Так у вас же ''илы'' бронированные, — удивляюсь.
— Ил бронированный, а хвост у него деревянный. Вот эти стервятники и повадились нам хвосты отстреливать. Пушка у ''худого'' двадцать миллиметров. От хвоста только щепки летят. Одноместным наш штурмовик делали в расчете на истребительное прикрытие. А оно… не всегда бывает, в общем. Ты как насчёт того, чтобы еще на грудь принять? — покачал он пустую бутылку. — Меня в ''Москве'' поселили, там ресторан допоздна работает.
Не успел я согласиться, как подошел к нам молодой человек в отглаженном до хруста синем костюме.
— Кто из вас будет товарищ Фрейдсон?
— Я. — Откликаюсь.
— Вас просит подойти товарищ Горкин. С документами.
— Не судьба нам догнаться, — поворачиваюсь я к подполковнику. — Номер полевой почты оставь, а то я пока временно в Лефортовом госпитале прописан. И то уже ненадолго.
Одного жаль — еще много закусок на столе оставалось нетронутых нами. Вкусных. В госпитале так не кормят.
Вот что значит просьба Сталина? Пусть и выраженная шутливо. Не знаю, сколько бы меня Моссовет с новой комнатой мурыжил, а секретарь Президиума Верховного Совета СССР меня уже встречал с готовым ордером на однокомнатную квартиру в доме коридорного типа жилой площадью 37 квадратных метров, в который только и оставалось, что вписать мою фамилию.
Дом в самом центре Москвы в переулках параллельно улице Горького. Совсем рядом с памятником Пушкину, как сказали. Даже от Кремля пешком максимум двадцать минут мимо Центрального телеграфа.
Мое еврейское счастье оказалось в предусмотрительности. В том, что бумаги из бывшего моего дома я хранил на себе, в кармане гимнастерки. Их у меня забрали в обмен на готовый ордер из КЭЧ Верховного Совета СССР. Ордер от сегодняшнего числа. Хочешь сразу заселяйся.
Несмотря на то, что рядом, дали машину и сопровождающего. Предварительно еще и позвонили коменданту дома. Предупредили, что я скоро приеду.
Да-а-а-а… сервис на грани фантастики.
Прощай Кремль с разрисованными на площадях крышами домов. С рубиновыми звездами забитыми досками и обтянутыми мешковиной на башнях разрисованных разными оттенками серого колера как военные корабли. С фанерными домами, присевшими на крепостные стены. С зенитками на каждом шагу. Большими зенитками. И обслуга у них из крепких мужиков. Прощай мавзолей Ленина, превращенный в черт его знает что, но на себя не похожий, ни разу. И Красная площадь также вся разрисованная ''заснеженными'' крышами.
Белая ''эмка'' вынесла меня из Спасской башни и через Красную площадь повезла вверх по улице Горького.
— В Гнездниковский переулок, — уточнил маршрут водителю мой сопровождающий, выделенный из секретариата Калинина.
— Какой нумер? — уточнил адрес шофёр.
— К ''Тучерезу''.
— Понятно, — водитель слегка прибавил газу. — Десятый нумер.
- ''Тучерез'', - покатал я незнакомое слово на языке. — Очень высокий дом?
— Десять этажей, — ответил вместо сопровождающего водитель. — На крыше целая зенитная батарея стоит.
— Так что можете, товарищ Фрейдсон, не беспокоиться, этот дом не разбомбят, — ухмыляется мой сопровождающий.
Водитель развернул автомобиль на Пушкинской площади, немного проехал по Горького обратно в сторону Кремля и свернул в переулки.
''Тучерез'' по сравнению с окружающими строениями действительно казался небоскребом.
— Вас отсюда куда-нибудь завозить надо? — спросил чиновник, когда машина остановилась у подъезда.
— Да. В госпиталь, — отвечаю. — Там вещи мои остались.
— Тогда я товарища Пригожина отвезу по месту службы и вернусь за вами сюда, — сказал водитель.
Комендантом дома оказалась холёная дама лет тридцати пяти, которой меня быстро сдали с рук на руки. Товарищ Коростылёва, как представилась.
— Этот доходный дом построил известный архитектор Нирнзее еще до империалистической войны, — читала мне экскурсионную лекцию комендантша, поднимаясь со мной пешком на третий этаж. — И его сразу прозвали ''Дом холостяков''. Все квартиры тут небольшие, однокомнатные. Максимальной площадью пятьдесят метров. Чем выше этаж, тем больше метраж. В подвале у нас есть столовая, прачечная и театр ''Ромэн''.
— Цыганский что ли? — спросил я.
— Он самый, — поджала губы дама. Чувствовалось, что цыган она не любит. — Вот ваши хоромы.
Дверь в мою квартиру была одна из многих в длиннющем широком коридоре. Во весь дом. Так что можно было войти в один подъезд, а выйти из другого. Дневной свет шел через окна с торцов.
Комендантша большим ключом открыла массивную дубовую дверь и жестом предложила мне войти в довольно просторную квадратную прихожую. Удивила дверь своей толщиной — дециметра полтора.
— Налево будет санузел: ванна, раковина, унитаз и газовая колонка. Так, что от стороннего бойлера в горячем водоснабжении мы не зависим, — сказала, включая электрический свет.
Ванная комната впечатляла. Где-то три на два с половиной метра. С потолком уходящим ввысь. Стены крашены блёклой масляной краской. В саму ванну на фигурных львиных лапах вытянувшись уляжется и двухметровый гигант.
— Потолок четыре метра будет? — спросил я.
— На этом этаже три семьдесят.
От прихожей в саму комнату вел короткий коридор. А сама комната была огромная, светлая — панорамное окно во всю стену, по военной моде перечёркнутое белыми полосами бумаги. И абсолютно пустая. Разве что красивая бронзовая люстра висела на длинной цепи. В сторону входа находился альков, оформленный как бы аркой. И по всей окружности комната была обита темными дубовыми панелями по плечо взрослого человека. Забавно, что на окнах шторы не сохранились, а в алькове висят и в любой момент его можно отделить от самой комнаты, задёрнув их.
— Тридцать семь с половиной квадратного метра жилой площади, не считая прихожей и санузла. Все согласно вашему ордеру на вселение.
— Как вас зовут?
— Алевтина Кузьминична.
— Алевтина Кузьминична, мне все нравится, — снял я свою пафосную каракулевую шапку. В комнате было тепло. Под окном проходила длинная батарея водяного отопления. — А где кухня?
— Индивидуальные кухни проектом дома не предусмотрены. До революции здесь снимали квартиры холостые чиновники и лица свободных профессий, не имеющие кухарок. После гражданской войны жили сотрудники Коминтерна, которые увидели в этом зачатки коммунистических отношений. Они же и устроили в подвале общую столовую. В разное время здесь жило много видных старых большевиков. Сейчас союзный прокурор Вышинский проживает на девятом этаже. Но у него другой лифт. Если хотите я вам со склада выдам керосинку, сможете себе наскоро что-нибудь сготовить в нише коридора.
И повела меня смотреть то, что я проскочил не глядя. Коридорная ниша была небольшая. В глубину — ровно ширина стола, который там стоял. Такой стол — ящик с дверцами. Оставалось место еще для одного такого же. Над столом висели полки без дверей. Это была вся мебель в квартире.
— Вот сюда, товарищ капитан, керосинку поставите. А так питаться вы, наверное, на службе будете.
— Да. Но для начала надо изобрести, хотя бы на чём спать, — помыслил я вслух.
— Нет такой проблемы. Могу со склада выдать комплект мебели во временное пользование. Мне по телефону сказали, что вы Герой Советского Союза, так что входите в номенклатуру. Только на каждом предмете будет бирка с инвентарным номером. Вас это не смущает?
— Нет, не смущает. А выход из затруднений зримый. Я согласен.
Дальше мы обговорили необходимый мне комплект мебели, решили вопрос о бригаде уборщиц, которые всё нынешнее запустение приведут в порядок. А я заселюсь завтра к вечеру уже на всё готовое. Оплачу потом по счёту.
Везла меня белая кремлёвская ''эмка'' в Лефортово. А я в уме решал задачу, как собрать воедино расползшееся по городу мое хозяйство, перескакивая на неожиданную вчерашнюю ночь. Яркие воспоминания, но неоднозначные.
И первая кто навстречу мне в госпитале попадается — Костикова. Легка на помине. Моргнула левым глазом, улыбнулась до ямочек на щеках и почесала мимо. Вот и думай…
Вчера привез новую форму. Спросил: где завтра ее погладить можно будет? А то пока вёз на себе — все замял.
— У тебя номер в ''Москве'' простаивает. Там есть и утюг и кому за него подержаться, — сказал рассудительный Коган, когда мы у него в каморке сидели вчетвером — я, он и Шумская с Костиковой.
— А горячая вода там есть? — вдруг спросила Костикова.
— Где? — уставилась на нее Шумская.
— В гостинице. А то я баню пропустила на этой неделе. Обмороженных вал просто. А эта… ''деревянный крест'' которая, только сегодня на службу явилась.
Это да. Обмороженных действительно вал в связи с новым наступлением. Даже меня из палаты выжили. Сапёрный майор с руками и пехотный подполковник с ногами провоняли все вокруг мазью Вишневского. За один день.
Майор Дмитрий Борисов автобаты под Горьким формировал для Ленинградского фронта. Сам моторы чинил на морозе.
Подполковник Леонид Ратников в полынью провалился при форсировании речки Ржевки. Речка переплюйка, полынья попалась мелкая — по колено, а бурки льдом моментом схватило насквозь. Когда бой закончился, бурки с ноги снять не было никакой возможности. Пришлось резать. Пока бурки. И снегом ноги оттирать было уже поздно. Три пальца с правой ноги в медсанбате отчекрыжили. Теперь Богораз старается пальцы на левой ноге ему сберечь.
У сапёрного майора еще жена с дочкой мою койку оккупировали. Жена с ложечки майора кормит — у того пальцы в бинтах как в варежках, а с четырёхлетней Наташкой вся палата играет. В детство впала.
Мамлей радостный ходит гоголем: ему на правой руке операцию сделали, и теперь у него от локтя два длинных 'пальца'' из костей предплечья сотворенных. Точнее — клешня. Пока забинтованная, но уже сдвигается-раздвигается. Хватало, в общем, такое получилось грубое. Но лучше, чем совсем без руки.
Всё же доктор Богораз кудесник.
— Когда звезду покажешь? — спросил Данилкин.
— Завтра дадут, — ответил я. — А пока я от вас съезжаю.
— Куда?
— В гостиницу ''Москва'' определили.
— Тогда вам стоит поторопиться, а то скоро комендантский час начнется, — предупредила меня жена майора Борисова, востроносая дама с недобрым стеклянным взглядом.
— Вот и я о том думаю, — присел я на корточки перед тумбочкой и стал вытряхивать оттуда всё свое имущество в сидор.
Оставил курящим по пачке ''Беломорканала'' в утешение.
Мелкой мятная карамелька нашлась. Ледящая.
— Не поминайте лихом, товарищи, — склонил голову и пошел по направления к когановской каморке. Остальные мои вещи у него лежали в американской брезентовой ''колбасе''.
А там у него эта неразлучная парочка — Шумская с Костиковой, с разговором про баню.
Договорились с подачи политрука, что Костикова меня до гостиницы проводит — дорогу покажет, а то я один заблужусь. А я за это ее в ванну запущу в отеле.
— Могу даже ужином покормить в ресторане. У меня талоны со вчерашнего дня не отоварены, — заявляю.
Проводили Коган с Шумской нас до трамвая заснеженным парком. С веселым смехом и подначками.
Костикова с полотняной сумкой и моим сидором в руках. Я с американской ''колбасой'' за плечом.
Ехали долго. С пересадкой. Трепались по дороге обо всём и ни о чём. Только, что стихи друг другу не читали. За трамвайными стеклами снег пушистый шел. Темно. Ничего особо не видно.
В холле гостиницы дернулся я, было, в гардероб, но Костикова меня за локоть притормозила.
— Ключ от номера возьми, — шепчет. — Там разденемся.
И смеется глазами. Фраза двусмысленная получилась.
Получил по предписанию ключ от одноместного номера на восьмом этаже. Легко. Без вопросов. Видно новая шинель и каракулевая шапка так на халдеев влияют.
Прокатились на лифте.
В номере сел, не раздеваясь, в кресло, пытаясь отойти от роскоши окружения. Пафосный отель. Паркет, деревянные полированные панели, блестит надраенная бронза и хрусталь светильников. Фрески на потолках. Окна странные — подоконники на уровне колена.
Костикова уже без шинели и будёновки, в распоясанной гимнастёрке. И уже в тапочках. Встала, руки в боки. Тряхнула кудряшками.
— В ресторан мы не пойдем, — заявила. — Я ванну надолго займу. Ари, ты ужин сюда в номер закажи. А меня на ключ закрой пока.
— Зачем?
— А чтоб не украли, — смеется заливисто.
— Вино к ужину брать? — кидаю я пробный шар.
— Обязательно. Я ''Кюрдамир'' люблю. И терпеть не могу ''три семерки''. Все. Иди. Я раздеваться буду. Куда! — повысила девушка голос. — Куда в шинели. Не на улицу же идёшь. Да и по дороге ''наган'' мой прибери в тумбочку. Нехорошо ему так валяться на стуле.
На удивление у меня после ателье осталось еще приличная сумма денег. Хватило в коммерческом буфете и на это азербайджанское вино и на черную икру со сливочным маслом. И на бутерброды с севрюгой горячего копчения. Девушка у меня вроде как ночевать остается — не попрётся же в комедиантский час она в Лефортово через половину города. Надо соответствовать роли соблазнителя. Хотя тут не понять: кто кого соблазняет.
Вчерашний талон спокойно взяли вместе с сегодняшним. Обязались принести ужин в номер через час.
Такие как я — с пакетами и бутылками в руках — в коридорах гостиницы оказался каждый второй.
Когда я ввалился в номер, то поразился доносившемуся из ванной пению. Чистому высокому голосу. В голове всплыла где-то вычитанная фраза: ''Он поёт по утрам в клозете''.
Форма Костиковой аккуратно развешана на спинке стула. Сначала гимнастерка, потом юбка, на них голубые рейтузы с начёсом. Ее валенки в прихожей у вешалки под шинелями.
Сам снял сапоги, поставил лисьи чулки за штору — жарко в них стало. Посидел, потом посчитал, что в несвежих носках даму встречать неудобно и снова надел сапоги. Топят тут не жалея… чего они там не жалеют в котельной?
Принесли ужин. Точнее привезли на сервировочном столике. Тарелки накрыты серебряными сферами. На запивку — ''Боржоми'' в бутылках.
Официант как из дореволюционного кино: прилизанная блестящая причёска, белая куртка, полотенце через локоть.
Выдал официанту пакет из буфета, и он всю дополнительную снедь очень красиво сервировал. Прям натюрморт. И вскрыл вино.
На мою поднятую бровь сказал.
— Вино подышать должно перед употреблением. Чтобы лишние спиртовые пары выдохлись. Сколько вам кувертов ставить, товарищ капитан?
— Чего? — не понял я.
— Сколько персон будут ужинать?
— Две.
Моментально с нижнего уровня этого столика на колесах появились ножи-вилки-ложки, стаканы и рюмки для вина. И крахмальные до жестяного состояния салфетки.
Официант ушёл, а я сидел под тарелкой репродуктора и потихоньку исходил слюной, слушая Шостаковича.
Наконец, не прошло и пары часов, как Костикова выползла из ванны. Вся распаренная. Голова в мелких влажных кудряшках. В домашнем запашном халатике цветастого ситца. Коленки круглые видны.
— Что ты там так долго? — спросил я с укором.
— А… — Махнула девушка рукой. — Пока все перестираешь.
Обратила внимание на стол. Сделал круглые глаза. Даже рот приоткрыла от удивления.
— Это все для меня?
Я гордо кивнул.
— Арик, я бы тебе и так дала, — сказала с придыханием и широко улыбнулась, до ямочек на щеках.
Утром я проснулся один. Правда, довольно поздно. В половине десятого.
И вот теперь бежит Ленка Костикова по госпитальному коридору и только подмаргивает на бегу, будто не шептала мне ночью: ''Арик, а ты оказывается сладенький''.
Ладно, проясним мы эту сову. Потом.
Вваливаюсь к комиссару госпиталя как есть в новой шинели и каракулевой шапке. Как же не похвастаться?
Козыряю.
— Товарищ полковой комиссар, Герой Советского Союза капитан Фрейдсон. Представляюсь по случаю вручения мне ордена Ленина и медали Золотая Звезда.
Смирнов встает крепко жмет мне руку с дежурными поздравлениями.
— Раздевайся, показывай награду. Чай будешь?
— Обязательно, — отвечаю, одновременно расстегивая портупею.
С непривычки кобура с пистолетом сползает с ремня и бухается на пол с тяжелым стуком.
— Это что у тебя тут?
— Пистолет наградной.
— От кого?
— От Мехлиса.
— Ну-ка, ну-ка… Садись, рассказывай.
Замполитрука без напоминаний принес чайные приборы в расчете на нас с комиссаром, на себя и Когана, за которым, как сказал, уже послали.
Разоблачился. Водрузил обратно портупею на гимнастёрку. И сел на предложенное место.
Комиссар из сейфа вынул редкую по нынешним временам бутылку водки ''Столичная'', разлил по четырем стаканам. Сказал, глядя прямо мне в глаза.
— Снимай орден.
— Зачем?
— Обмывать будем. Как Коган придет, так и начнём.
Свинтил я орден Ленина и булькнул в подставленный стакан.
— И звезду туда же, — подсказал появившийся Коган, запирая за собой дверь.
Пришлось свинчивать и звезду. Винчу и приговариваю:
— Так ленточка же на колодке намокнет.
— Как намокнет, так и высохнет, — поучает меня комиссар. — Ничего ей с водки не станет. Тем более с такой хорошей. Спирт для ''Столичной'' из зерна гонят, потому сейчас ее мало выпускают. А вот ''Московскую'' из гнилой картошки, потому ее и много. Хотя и цена коммерческая такая, что каждый день не набегаешься. На фронте сто грамм и только в день боя. У вас вот летунов еще столько же за каждый сбитый самолет положено. Так что свою положенную порцайку за таран с полка стребуй.
Черный хлеб и сало, порезанные замполитруком, уже заняли свои места на столе. И еще блюдце Коган подставил с солеными огурцами, крепкими и хрустящими. Головка чеснока. Вот и вся закусь.
— Закусывать, товарищ капитан, не забывайте. Остатки довоенной роскоши, — хвалится замполитрука.
— Ну, за то, чтобы не последняя у тебя звезда была, — поднимает Коган стакан единственной рукой.
Пью, не отрываясь до тех пор, пока по губам больно не ударяет Ленин. Тот вроде как против бражничества коммунистов был. Как вычитал я из старых газет, водку снова стал продавать его сменщик на посту Предсовнаркома — Рыков. Вынимаю губами орден. Потом допиваю водку из стакана и также губами вынимаю Золотую звезду.
Занюхал рукавом.
— Сразу видно — герой, — ухмыляется комиссар. — Мануфактуркой закусывает.
Привинчиваю награды снова на их законные места. И только потом хрумкаю огурчиком попеременно с салом.
Хороша водка. Пьешь ее — не чувствуешь ничего, а упала в желудок — так жаром разорвалась.
— Теперь ''Красную звезду'' снимай, мы ее тоже не обмывали, — улыбается Коган во весь зубастый рот.
Лезу сам в командирскую сумку за бутылкой без этикетки, горлышко залито красным сургучом. Купил по дороге в коммерческом магазине на Разгуляе. Самая дешевая была в магазине эта бутылка, но все равно жутко дорого. Там я еще пачку чая приобрел грузинского, для дома.
Поставил ее на стол и стал отвинчивать орден.
Смирнов, предварительно отбив ножом сургуч, снова разлил. Наверное, как старший в нашей компании. Разливал и приговаривал.
— Все как положено, сначала водку двойной очистки пьём, а потом ''сучок''.
Процедура повторилась, только на этот раз получил я по губе острым лучом ордена. Чуть ли не до крови.
Все правильно: не свои ордена обмываю, вот и получаю ими по морде.
И такой голод вдруг прорезался, что я в одно рыло почти все бутерброды умял.
— Ничего, — махнул рукой замполитрука. — Я еще подрежу. На здоровье.
— Теперь хвались пистолетом и рассказывай, как прошла твоя встреча с Мехлисом, — настаивал Смирнов.
Как прошла… Обыденно.
Позвонил.
Договорились о времени визита.
Не обманул. Выслал за мной аж целый лимузин ЗиС-101.
Мехлис принял меня в своем кабинете в большом 8-этажном здании с башней в Антипьевым переулке за Арбатом.
От Бюро пропусков проводили меня по лестнице в большую приемную и там усадили на стул — ждать. Шинель и шапку на вешалку пристроил. Вот что неудобно в военной форме — так это постоянно перекидывание портупеи с верхней одежды на гимнастёрку и обратно.
В скором времени вышли из кабинета главного политрука человек пятнадцать политработников в высоких чинах (никого ниже одного ромба) и адъютант пригласил меня заходить.
Кабинет Мехлиса был просторным, но скромным. Мебель вся простая и функциональная. Единственная роскошь — большая картина кисти хорошего художника в простенке между окон. Сталин и Ворошилов гуляют по набережной Москвы-реки. И то рама не музейной золоченой лепнины, а просто полированного дерева.
Хозяин кабинета радушно встретил меня у длинного стола заседаний, крепко пожал руку, усадил за тот же стол через угол.
— Рассказывайте, Ариэль Львович, — ошарашил меня первым вопросом армейский комиссар 1-го ранга.
— Что рассказывать? — решил я уточнить.
— А все рассказывайте. В подробностях. Вкратце мне уже доложили.
Что мне особо рассказывать? Всего полмесяца прошло, как я воскрес.
Рассказываю, а сам комиссара разглядываю. Вчера в Кремле Лев Захарович был несколько лохмат, а сегодня у него свежая стрижка хоть и короткая, но не скрывает природной курчавости. В зачесанном назад жгучем черном волосе седина пробивается робко. Лоб высокий. Выбрит тщательно. Глаза чуть навыкате, взгляд карих глаз внимательный. Губы плотно сжаты. Уши слегка оттопырены. Руки спокойно лежат на столе. Видны красные звезды на рукавах, с вышитыми на них золотой мишурой серпом и молотом. Гимнастерка шевиотовая, не очень хорошо сшитая (теперь я в этом разбираюсь), петлицы малиновые с черным кантом. На петлицах по четыре ромба с золотой вышитой звездочкой. На груди два ордена Ленина, орден Красного знамени, орден Красной звезды и медаль ''ХХ лет РККА''. Еще красный флажок депутата Верховного Совета СССР на клапане левого кармана гимнастёрки.
Слушал он меня внимательно, не перебивая и не задавая наводящих вопросов.
Когда я закончил рассказывать, Мехлис заметил.
— Что же ты своё геройство в госпитале так скромно осветил. Мне доложили, что ты на костылях и с ногой в гипсе с двумя здоровенными сержантами НКГБ справился. И даже их разоружил.
Пришлось подробно рассказывать, как я со своей потерей памяти принял украинский язык за иностранный и вступил в борьбу с ''вражескими диверсантами'' и накостылял им.
— К тому же, как я считал, товарищ комиссар первого ранга, советский человек не может быть махровым антисемитом.
— Ты чувствуешь себя евреем?
— Нет. Я не знаю, что это такое. Если раньше и знал, то теперь не помню.
— А кем ты себя чувствуешь?
— Коммунистом. Я в последнее время много читал, начиная с ''Краткого курса''. Мне эта линия нравится.
— А вот это правильно! — вскинулся Мехлис. — Все национальные различия при коммунизме отживут себя. Правильный ты человек, Ариэль Львович. Как ты видишь своё будущее?
— На фронте, товарищ армейский комиссар первого ранга. Только на фронте я себя вижу. Но боюсь, мне медкомиссия летать запретит, и поставят меня в тылу на пост какого-нибудь ''свадебного генерала''. А мне уже в госпитале безделье обрыло.
— Давай так, — Мехлис припечатал ладонью по столешнице. — Иди пока, как положено по инстанциям. Если действительно на фронт не пустят, то приходи сразу сюда — в Политуправление. Каждый военнослужащий имеет право обратиться к комиссару любого ранга вне служебной субординации по любому вопросу. Но сначала пройди по команде. Дисциплину нарушать не следует.
Зашел адъютант с подносом. Крепкий чай в железнодорожных подстаканниках. Колотый сахар. Горчичные сушки. Расставил на столе.
— Щербаков в приёмной, — сообщил.
— Давай его сюда, — поманил ладонью Мехлис.
Вошел невысокий толстый человек в круглых очках велосипедом. Одетый в полувоенную ''сталинку'' защитного цвета. В сапогах. Никаких наград он не носил. В руках он держал странную угловатую кобуру толстой формованной кожи. Коричневого цвета, оттенка как мое американское пальто.
— Знакомьтесь, — представил нас Мехлис. — Капитан Фрейдсон Ариэль Львович, как видишь — герой. Настоящий коммунист. Наша смена. Нам о нём полковой комиссар Смирнов рассказывал. Щербаков Александр Сергеевич, кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б), первый секретарь Московского горкома, начальник Совинформбюро и фактический мой заместитель, пока я на фронте. Если меня не будет в Москве, то со своими бедами, Ариэль Львович, ты обратишься к нему. Он в курсе. Давай, — протянул он руку Щербакову.
Тот вложил в нее эту кобуру.
— Товарищ Фрейдсон, ваши подвиги на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками партия и правительство уже высоко оценили. А это вам награда от нас, от армейских политработников. Носите с честью.
После рукопожатия, я принял подарок. В кобуре находился большой черный пистолет.
— Вынимай. Смотри. Хорошая надёжная машинка, — сказал Щербаков снисходительно. — Браунинг ''Хай пауэр'' довоенной еще бельгийской выделки. Магазин на тринадцать зарядов. Патрон люгеровский. Запасные магазины и патроны возьмешь в приёмной.
И крепко пожал мне руку.
— Служу Советскому Союзу и коммунистической партии, — отбарабанил я.
На деревянной щёчке рукоятки пистолета серебряная пластинка. На ней гравированная надпись: ''Капитану Фрейдсону А. Л. за героическую защиту московского неба осенью 1941 года. Арм. комиссар 1 р. Л.З. Мехлис. 14.01.1942.''
— Приказ по ГлавПУРу о награждении возьмешь у адъютанта, — кивнул мне Мехлис.
— Но помните, что неназываемая причина этого награждения, — наставительно сказал Щербаков, — ваше геройское поведение в конфликте между политработниками и Особым отделом. И еще вы нам должны будете несколько выступлений перед рабочими московских заводов. Очень нам нужна в данный момент смычка армии и тыла. Рабочие должны видеть, для кого они горбатятся по двенадцать часов в день без выходных.
— А в родном полку можно будет выступить? — намекаю я так толсто.
— Думаю, это решаемо, — резюмирует нашу встречу Мехлис.
Пока я это всё рассказывал, пистолет ходил по рукам. Ну, прямо как дети. Только, что не постреляли из него.
Подвел итог под моим рассказом комиссар.
— Повезло тебе, что со Щербаковым познакомился. Он круто в гору идёт. На хорошем счету у Сталина. По заводам поезди. Такими просьбами не манкируют.
Потом вынул бумаги из среднего ящика стола.
— Держи. Это твое отпускное свидетельство из госпиталя. Врачами также подписано. Продаттестат твой. Вещевой и денежный аттестаты заберешь из полка. Гуляй. Как понял — жить в гостинице будешь.
— Пока не выгонят, — смеюсь.
— Добро. Но послезавтрева как штык к двенадцати ноль-ноль на военно-врачебную комиссию. Пока сюда. Будут решать общую твою годность к службе в армии. Потом будет у тебя еще одна комиссия — в госпитале ВВС, в Сокольниках. Там уже решат: будешь ты летать или нет. Все свободны.
В коридоре, по пути в когановскую каморку, он мне шепнул.
— Правильно делаешь, что уезжаешь отсюда.
— А что случилось? — немного я встревожился.
— Пока не случилось, но обязательно случится. Амноэль в тридцать восьмом донос на брата нашего комиссара написал. Разобраться, как следует, не успели тогда, да и не разбирались особо — время такое было. Тогда все быстро делалось. Утром постановление тройки — вечером к стенке и никаких апелляций. А потом и сам Амноэль присел как вредитель. Но как видишь, вышел. Непотопляемый гад. Только что разжаловали его на четыре категории. И к нам его не просто так подсунули особисты, это месть такая нашему комиссару. Даже не за Ананидзе — кому этот дурак нужен, а за сам факт того, что мы особый отдел нагнули. Так что и нам всем прилетит походя.
— А кто у нас был брат у комиссара?
— Армейский комиссар первого ранга, — Саша торжественно поднял к потолку указательный палец. — Предшественник Мехлиса на ГлавПУРе. Самого нашего комиссара Мехлис тогда на расправу не отдал, а вот его старший брат — Петр Смирнов, проходил уже по флоту — первый народный комиссар ВМФ. Молотов аресты утверждал на таком уровне. Мехлис тогда чином не вышел еще. Это он сейчас заместитель предсовмина, когда председатель сам Сталин — фигура. А тогда… Так, что уезжай — целее будешь.
— Машину дадите?
— Дам. Тебя в ''Москве'' искать?
— Сегодня и завтра. А потом я в выделенную мне комнату заселюсь.
— А что не сразу? И новоселье зажал. Так, да? А еще друг называется.
— Так пустая она. Даже одеяла-простыни нет. Не говоря уже о прочем. Как меблируюсь, так сразу и отметим. Когда хоть сидеть на чем будет. Во что водку налить.
— Так… — политрук на полминуты задумался, что-то решая в уме. — Ты пока собирайся. Держи вот ключ от моей каморки. А я пойду с Шапиро перетолкую: куда он списанное шмотьё подевал?
Коган быстро удалился, а я развернулся и побрел обратно. В кассу надо зайти — обнулить тут мой депозит в госпитальной бухгалтерии. Выгрести, что из вещей моих еще осталось.
Как говорится, обломался в полный рост.
Привезли меня сюда в унтах и меховом комбинезоне. Эти вещи ребята с полка уже прибрали обратно. Шлемофон остался у меня. Штаны форменные давно порезали, когда сломанную ногу мне обратно складывали. Гимнастёрку полушерстяную, правда, нашли — по петлицам, так как я тут один лётчик, — но после грубой госпитальной стирки и прожарки от вшей разве, что дома ее одевать в парко-хозяйственный день.
Отдали мой табельный ТТ с кобурой и ремнём. В кобуре — запасной магазин. Патроны все на месте. Шестнадцать штук.
А вот денег я с собой в последний полет, оказывается, взял немало — больше четырех тысяч рублей. Это не считая перевода из полка, что я раньше забрал.
На обратном пути снова столкнулся с Костиковой. Та уцепилась за пуговицу на вороте гимнастёрки и шепчет.
— Ты сегодня в госпитале останешься? Машка у Когана ночует, так что наша с ней комната, считай, пустая.
И глядит в глаза мутнеющим взглядом.
— Лучше, Лен, ты ко мне. Я сегодня еще в ''Москве''. И талоны в ресторан остались — звезду обмоем?
— Я на дежурстве… — голос упал у девушки. А пальчики золотую звезду нежно гладят.
— Подменись.
— Попробую, — согласилась и ускакала сайгой договариваться.
Шапиро уже сидел в каморке у Когана и, судя по его виду, уже принял на грудь граммов двести. И собирался еще добавить.

11.

Утром Костикова опять напевая, стирала. Только теперь уже моё бельё.
— Слышь, подруга, у тебя в родне енотов нет? — Спросил я с подколкой, опершись о косяк двери в ванную и позёвывая.
Ленка в одних трусах выглядела соблазнительно. Легкая полнота ей фигуры не портила, а придавала некий шарм. И побуждала погладить.
— А где ты стирающих енотов видал? — вернула мне вопрос, утирая со лба мыльную пену и вильнув тяжёлой грудью.
— В Уголке Дурова, — ответил я.
И подумал, что сам дурак. Нечего было засвечивать ей хозяйственное мыло. Но с другой стороны где-то стирать всё равно бы пришлось. Почему не здесь? Почему не ей?
— Ты лучше чаю нам закажи у коридорной, — попросила девушка. — И вообще, какая у нас программа на сегодня? Не целый же день в койке валяться.
— Почему бы и нет? — пожал я плечами.
На что получил.
— Злыдень писюкатый.
Вчера мы хорошо посидели в ресторане первого этажа гостиницы, где не только проживающие столовались, но и денежный народ со стороны гулял. Военных больше, чем гражданских. Чекистов больше, чем армейских. Но все с большим уважением отнеслись к фрейдсоновской геройской звезде. А Костикова в отблесках этой славы просто млела и всячески подчеркивала, что она со мной. Даже с другими не танцевала, хотя дамы, когда заиграл оркестр, у подвыпивших командиров стали нарасхват. Мало их было в зале.
А когда к нам за столик подсел Гетман со своей холёной спутницей, то к нам вообще подходить перестали наших баб клеить на танцы. Гетман умел негромко так рыкнуть, что связываться с ним пропадала всякая охота. Тем более, что два героя — не один герой. В случае драки второй — статусный свидетель.
Туфли и тонкие фильдеперсовые чулки Ленка принесла с собой. А валенки оставила в номере. Я ожидал, что она из своей полотняной сумки и платье нарядное вынет, но нет… осталась в форме.
— Шпалы в петлицах определенно мне к лицу, — заявила она мне, крутясь перед большим зеркалом.
— Конечно, шпалы к лицу женщине, когда они в петлицах, а не в руках, — съехидничал я.
Особо на спиртное мы не налегали — у нас в номере с прошлого раза осталось еще полбутылки ''Кюрдамира''. Так, что взяли триста грамм зелёного ликёра ''Шартрез'' и намеревались тянуть его весь вечер. Я в преддверии ночных подвигов напиваться опасался, а девушка была просто малопьющая, хоть и медичка.
Гетман сразу коньяку заказал. Армянского ''поручика''. Пришлось с ним выпить. А ликер дамам отдали. И разговоры наши разделились по половому признаку. Разве, что на танцы отвлекались, меняясь подругами для разнообразия.
Генерал-полковник авиационный (по четыре звезды в петлицах) подходил к Гетману поздравлять с геройской звездой. Плотный такой человек с головой, бритой ''под Котовского''. На груди ордена Красного Знамени и Красной звезды, медаль ''ХХ лет РККА''.
Заодно генерал и меня поздравил, прибавив, что помнит меня по Китаю и всегда считал, что я далеко пойду.
Выпил с нами рюмку коньяку, но присаживаться к нам не стал, поцеловал дамам ручки и отбыл. У него тут своя компания была.
— Кто это? — поинтересовался я.
— Ну, ты даёшь! — воскликнул подполковник. — Начальство надо знать в лицо. Жигарев это. Командующий ВВС всей Красной армии.
— Контузия, — ответил я кисло. — Амнезия.
— Я бы тебя на месте командования в академию определил. Так больше толку будет впоследствии, — заключил Гетман. — Знаний бы поднабрался.
Вокруг сильнее хороводилось, и военные набирались сильно. Некоторые по брови. Такой разгул в ресторане во время тяжелой войны и карточной системы на продовольствие меня удивлял. Казалось, что такого не должно было быть. Но мудрое советское правительство даже ипподром в войну не закрывало — лишние деньги с населения надо было возвращать в бюджет. И так все дорожало от нехватки просто необходимого. Но всегда найдутся люди, что без необходимого обойдутся, а вот без лишнего себе жизни не представляют.
Когда оркестр закончил программу, распрощавшись с Гетманом и его подругой, поднялись в номер. И там меня девушка так оттрахала, что ''сладенькой'' я уже называл ее.
Ночью допивали вчерашний ''Кюрдамир''. Ленка рассказывала мне свою короткую небогатую на события жизнь. Родительский дом в Ухтомке в частном секторе. Оба работают на силикатном заводе. Сёстры. Сельская средняя школа. Комсомол. Медицинский институт на Пироговке, куда поступила чудом, протырившись между более подготовленных москвичей. Каждый день туда добиралась на пригородном поезде до трех вокзалов, потом на метро и еще на автобусе, а то и пешком. Также обратно. Не всё так плохо — было, где учебники зубрить. Общежитие давали только тем, кто живет от Москвы дальше 50 километров.
— Когда я домой приехала в будёновке со шпалой в петлице, то весь посёлок сбежался смотреть. Родные гордые были. Сестренки младшие заявили, что тоже в мед поступать будут. Как же мне повезло, Арик, отучиться еще до войны. Сейчас сколько хороших преподавателей разошлось по фронтовым госпиталям, а то и медсанбатам. Те, кто сейчас учатся, может практику получат и прекрасную, а вот знаний у них будет меньше. Программа-то сокращенная, военного времени.
Потом я научил ее общаться со мной в койке в позе наездницы, и ей понравилось амазонкой быть.
Правда она так и не созналась мне, с кем девственность потеряла, да я и не настаивал. Дело естественное. Противоестественно в двадцать пять лет девочкой оставаться. Главное, не вешала мне лапшу на уши, что я всего второй мужчина в ее жизни.
Спали крепко. В обнимку.
Утром продолжили секс-марафон с подмахом и счастливым повизгиванием.
Потом опять заснули.
И вот я окончательно проснулся, а она стирает и ''поет по утрам в клозете''.
И требует культурной программы на день.

Сходили на экскурсию в ГУМ, где я отдал свои часы в чистку мастеру, которого мне порекомендовал капитан Данилкин. Заодно нормальный растягивающийся стальной браслет фирмы Omega прикупил у него же. А то с длинным рабочим ремешком в городе неудобно, да и выглядит неаккуратно.
Ленка купила себе на талоны две пары чулок нитяных. Бежевых. Сказала: ''на весну''.
Зацепился глазом за коммерческий магазинчик белья артельного производства и разорился подруге на пояс для чулок, похожий на переросток держалок для мужских носков. В подарок. А то страшно глядеть, как она свои красивые ляжки уродует трехсантиметровыми резинками, сшитыми в кольца.
Культурная программа началась у нас с красивого здания музея Ленина, что между ГУМом и гостиницей. Бедноватый музейчик, если откровенно. Там не знаю как, но удалось не ржать в полный голос. На листовке итальянских социалистов в поддержку русской революции, в обращении к Ленину, стояло несколько подписей. Одна из них была B. Mussolini. Но сдержался, так как не соответствовало политическому моменту. А девочку вообще не стоило сбивать с панталыку правильной комсомолки. В настоящий момент Муссолини нам враг. Целую армию пригнал под Харьков.
А вообще познавательно для меня — беспамятного.
Исторический музей тоже рядом стоит, но в нем экспозиция была сильно усеченной. Многое вывезли в эвакуацию. Хотя для Ленки всё было в новинку. Обучаясь в Москве на медицинском, она вообще не ходила по музеям, театрам и выставкам как другие московские студенты. Зубрила, зубрила и зубрила. Не до культуры ей было. Максимум — кино.
Мавзолей Ленина для посещений был закрыт. Намекнули, что и сам Ленин в эвакуации.
Манеж закрыт.
Остались прогулки по заснеженному Александровскому саду. Продрогли. Побежали в гостиницу греться. Благо рядом.
Прогрелись до множественных оргазмов.
Обедали в номере, ласково поглядывая друг на друга. Нам комфортно было вдвоем. Раздетым, без военной формы даже война на время забылась. Но все хорошее всегда кончается.
Отзвонился Коган и в пять вечера прибыла ''эмка'' из госпиталя.
Втроём за один раз перетащили все мое барахло из гостиницы в машину.
Припомнив, что дома вообще насчёт пожрать шаром покати. Купил в знакомом уже коммерческом буфете две кральки ''краковской'' колбасы. Сала шматок. Сайку белого хлеба. Полбуханки ржаного. Соленых огурцов дюжину. И водки, что подешевле, бутылку.
Василий Иванович на мой вкусно пахнущий бумажный пакет только огорчённо покачал головой.
— Недалеко от вас на улице Герцена небольшой коммерческий один магазин прямо напротив консерватории, там цены более щадящие, чем в гостинице. Ну и ''Елисеевский'' гастроном почти напротив.
— Что, так? — удивился я.
— В буфете здесь еще ресторанная наценка есть.
Товарищ Коростылёва встретила меня с облегчением на лице. Тут же всучила мне счёт за бытовые услуги, который мне предстояло оплатить в ближайшей сберкассе, и повела нас показывать изменения в моём жилище.
Квартиру я не узнал. Всё качественно отмыто и отдраено кроме окна. Но окна вроде как моют традиционно по весне. По первому теплу. Даже паркет блестит — натерт мастикой.
Единственно знакомым предметом обстановки оставалась большая бронзовая люстра, куда довертели недостающие электрические лампочки. И надраили как солдатскую бляху. Все остальные предметы мебели были хоть и от разных гарнитуров, но в пределах одного стиля. Явно под люстру подбирали. Конкретно — русский модерн. Но вот древесина была разной. Если полуторная кровать, тумбочка к ней и комод сработаны из розового дерева, то стол, стулья, буфет и платяной шкаф — из неопознанной мною темной древесины, под цвет стеновых панелей. В кухонном простенке появился второй стол. На нем медная керосинка, жестяной чайник и эмалированная кастрюлька. Шесть граненых стаканов, шесть глубоких тарелок самого общепитовского вида и по шесть алюминиевых вилок-ложек. Деревянная доска и простенький кухонный нож.
— Алевтина Кузьминична, вы — кудесница, — восхищенно сказал я, глядя при этом как Костикова заправляет кровать списанными из госпиталя драными простынями.
Всё стало неплохо, только стены теперь казались пустоватыми — картин требовали. Хоть каких.
Комендант, отодвинув новую плотную темно-синюю штору с гардиной, показала, пропущенный в прошлый показ зимний холодильник с правой стороны от окна. Глубокая ниша с несколькими дырочками на улицу, дверца изнутри обита толстым войлоком и покрыта клеенкой.
Я туда сразу затолкал колбасу и сало. Но, подумав, половину вынул обратно.
Эти плотные шторы вполне заменяли стандартную светомаскировку из черной крафт-бумаги.
Нарезали закуску, и разлил я водку по пяти стаканам. Сказал немудрящий тост.
— Ну, други, с новосельем меня.
Костикова, перед тем как выпить брызнула водкой изо рта, как на тряпку перед глажкой, в каждый угол.
— Так положено, — сказала. — Чтобы дом стоял.
— Товарищ старший политрук, — обратился Василий Иванович к Когану. — Пока товарищ военврач уют наводит, пойдем, поднимем то, что в машине осталось.
И. надев головные уборы, они пошли на выход, по дороге захватив с собой комендантшу, которая вроде как уходить не собиралась.
Мы остались одни. Когда я обхватил Ленку сзади за талию, она с готовностью откинулась на меня, подставляя губы.
— Останешься? — спросил я, охотно ее целуя.
— Нет. — Ответила девушка. — Дежурю в ночь. За вчера. Ты не обидишься, если я с нашими уеду? Неохота на трамвае трястись.
Поцеловались еще.
— День сегодня был замечательный. Спасибо тебе, Арик, за праздник. Но, увы… праздник не бывает каждый день. Тем более на войне.
— Приедешь еще?
— Ты знаешь, где меня найти, — оставила женщина за собой последнее слово.
И снова меня поцеловала. Жадно. Зовуще.
Тут и Василий Иванович с Сашей притащили тюк, перевязанный веревками.
— Что не подойдёт — вернёшь обратно, — сказал Коган.
— Меня с собой возьмёте. Вы же сейчас в госпиталь? — попросилась Ленка.
Коган вопросительно посмотрел на меня.
Я кивнул, соглашаясь.
— Конечно, дочка, возьмём, — растянул улыбку под усами шофёр.
И я остался один. В квартире, которую еще не осознавал как собственный дом.
Раскладывал свои вещи по шкафам и ящикам комода, насвистывая марш авиаторов.
Думал о Соне и о Ленке. О том, какие они разные. Ну, да Соня — отрезанный ломоть. А вот Ленка, она какая? Умная или хитрая просто. Устроила мне секс-агитпункт с постирушками. Прикидывает, как за меня замуж выйти? Не может не прикидывать — натура женская такая. Да и возраст — рожать пора как из пушки. А тут еще звезда героя…
''Знаешь, где меня найти''…
Гордость?
Хитрость?
Заставить меня самого сделать обязывающие однозначные шаги?
Так ничего и не додумал до конца, мысли мои перебил настороживший меня звонок в дверь.
Вынув из кармана шинели ТТ, я с ним, взведенным, в левой руке на измене осторожно открываю дверь правой.
Комендантша.
Одна.
Измена соскользнула с души.
— Ариэль Львович я совсем захлопоталась и забыла вам отдать телефонный аппарат и жировки.
Аппарат при этом держала в руках.
— Проходите, что в коридоре стоять, — спрятал я пистолет в карман галифе.
— Вот: эта за квартплату, это за свет, эта за газ, эта за телефон, — раскладывала она небольшие книжечки бланков на столе и тараторила. — Электрический счетчик над входной дверью, газовый — в ванной. Платить со вчерашнего дня — я тут написала: сколько ватт вчера было. На телефон сейчас мне напишите заявление на установку — придет мастер со станции, подключит. И вот сам аппарат. Куда вам его поставить?
Аппарат был стальной, высокий, блестел черным лаком. С диском набора. Внутри круг букв — белые на чёрном, снаружи в дырках круг цифр — чёрные на белом. Телефонная трубка на рогульках лежит.
Я оглянулся, ища удобное место под него.
— А кресло и какой-нибудь столик или тумбочку под него еще можно у вас заказать? Вот здесь у окна поставить.
— Решаемо. — Ответила комендантша. — И совсем забыла, что вам надо список мебелей с инвентарными номерами подписать в получении. Госимущество как-никак.
— Не проблема, — улыбнулся я.
— Тогда до завтра, — попрощалась она.
Поставил чайник на керосинку и подумал, что самим керосином надо где-нибудь озаботиться. В керосинке еле булькает.
Заваривал в стакане. Чай пах веником. Зато веник ''первый сорт'' согласно надписи на пачке, — усмехнулся я.
Ужинал колбасой с белой сайкой, чуть не рыча от вкуса и запаха продуктов.
Потом развязав тюк, вынув из матрасов подушку и одеяло, выключил свет и улёгся спать. Ночью я совсем не выспался. Не дали. Точнее дали, но не спать.
Засыпая, размышлял, что я сам не урод, молод этим телом, поджар, могу и без Золотой звезды девушкам нравиться. Хотя, лётчики сейчас у девушек в моде — зарабатывают хорошо.
В полк надо съездить. Может еще, что про настоящего Фрейдсона узнаю…

Какое же это наслаждение — бриться нормальным станком безопасной бритвы. Прежние жильцы оставили зеркало в ванной, за что им моё большое отдельное спасибо. И хотя госпитальный брадобрей брил все же лучше, что я сам себя, но наслаждения это не отменяло.
Свободный день я посвятил исследования округи моего нового жилища. Морозец отпустил, засыпав город крупным пушистым снегом. Так, что решил прогулять свое новое американское пальто. На голову шлемофон — он на овчине, ибо нечего попусту каракуль таскать. На пояс наградной браунинг. Он мне теперь как мандат от чересчур въедливых комендачей.
На улице Горького в ''Елисеевский'' оказалась очередь аж на улице — народ хлебные карточки отоваривал. На Тверском бульваре кафешка, также коммерческая. Напротив консерватории коммерческий магазинчик спрятался в переулок. Очереди в него не было. Заходить не стал, просто отметил в памяти. Как и комиссионку в конце улицы Герцена.
Гораздо интереснее, что среди переулков во дворах обнаружилось пара небольших стихийных барахолок, где за кусок ''банного'' мыла сменял сидор картошки вместе с тарой. А за иголку стал обладателем полулитровой бутылки подсолнечного масла.
Подумал, что иголки надо матери Фрейдсона отослать, если они уж в Москве дефицит из дефицитов. Помогут они ей выжить в военную голодовку.
Деньги у барахольщиков особым почётом не пользовались. Все искали что-то нужное из вещей. Но подсказали: за Белорусским вокзалом на Тишинском рынке есть бо-о-ольшая барахолка, где и деньги берут охотно, но дорого.
— Только карманников опасайтесь. Их там пропасть, — наставили напоследок.
В подъезде столкнулся с комендантшей. Узнал от нее, что по своему командирскому продовольственному аттестату я могу прикрепиться к их столовой в подвале нашего же дома. Но сразу на месяц.
— Многие жильцы активно пользуются этой услугой. Сдают свои карточки и получают полноценное трехразовое питание, — агитировала она меня. — Можно судками в квартиру брать.
— Все карточки? — уточнил я.
— Кроме хлебных и на водку, — удовлетворила она мое любопытство. — Остальные все.
Но я пока решил подождать. Вряд ли мне дадут гулять целый месяц. Война идет.
А в ''Елисеевский'' надо было, оказывается, заходить, не с улицы с народом, отоваривающим карточки, а со двора. Там спецраспределитель ''не для всех''. Но меня как героя должны прикрепить.
— Еще один спецраспределитель находится на улице Грановского. Но туда даже вас не прикрепят. Там ''кремлёвка'' отоваривает лечебным питанием, — с какой-то грустью сообщила комендантша напоследок.
К полудню пришел мастер с телефонной станции и подключил аппарат. Столик и кресло занесли как раз перед ним. И торшер в качестве премии.
Позвонил в госпиталь Смирнову и оставил номер своего телефона для связи.
— Вот это правильно, — заметил комиссар. — Связь на войне самое главное.
Выяснив, что комиссия будет завтра в полдень, стал варить картошку в мундире. Пришлось перебрать клубни — половина была подморожена. Надо будет сковородкой разжиться, пожарить их, а то выбрасывать больно жирно будет.
Навернул картоплю с сольцой и маслом. Лепота. Я и забыл, что это такая вкуснятина. В госпитале так не кормили. Расход масла очень большой так.
После обеда забрал часы у мастера в ГУМе.
— Что-то дороговаты у вас услуги, — посетовал.
— А часы-то, у вас какие! — был ответ. — Три механизма. На настоящих рубинах. И браслет швейцарский — найди такой в наше время.
Гулял по улице Горького до площади Маяковского, сверяя время с часами центрального телеграфа. Точно идёт Швейцария.
Сковородку купил дёшево, по гос. цене в обычном хозяйственном магазине, который только-только открылся напротив недостроенного здания Главного управления лагерей НКВД. Нормальную такую сковороду — чугунную с ручкой. На такой блины хорошо печь. Там же еще приобрел сетку-''авоську'', чтобы было в чем покупки нести. Пару стальных подстаканников с гербом СССР. Маленькую ложечку из нержавейки. Заварочный чайник Дулёвского завода. Стеклянную солонку. Вот только соли не забыть завтра позычить в госпитале, а то у меня ее чуть-чуть осталось, а в продаже соль я не видел.
Всё. Домой. А то рука отсохла козырять встречным военным на этой улице Горького.
Патруль по дороге привязался только один, но от вида геройской книжки, особенно вкладыша в нее, подписанного Горским и разрешающего мне гулять в комендантский час отскочили как ошпаренные. Даже не пришлось браунинг от Мехлиса показывать.
У памятника Пушкину встречаются девушки и юноши. Война не война, любовь на это не смотрит. Свиданий требует. Даже без цветов.
А вот керосиновой лавки в округе мне что-то не попалось. Опять придётся комендантшу напрягать. И бидон под керосин в хозмаге я не присмотрел, растяпа.
Как говорится в народе: ''на ловца бежит овца''. Собрался я всё же после обеда вновь выйти купить этот керосиновый бидон, снова прогулявшись на Маяковку. Выходя из подъезда, наткнулся на безногого калеку, у которого такие жестяные двухлитровые бидоны висели на верёвочках через шею. Две пары. Сам в черном залоснившемся ватнике и вязаной детской полосатой шапочке. Помпончика только не хватает.
— Браток, почём бидон продаёшь? — спросил я наугад.
— Дашь папироску, скажу, — ответила эта небритая морда, дыхнув на меня мощным сивушным перегаром.
Выдал инвалиду беломорину. Дал прикурить от американской зажигалки.
— По писят. — ответил он мне после затяжки. — Но с тебя стольник.
— А чё так? — удивился я.
— Ты богатый, — был категорический ответ.
Ну, да… американское кожаное пальто конечно впечатляет.
— Хорошо, — сказал я подумав. — Но только по сто рублей я куплю бидон полный керосину.
— Кати за мной, — развернул инвалид свою тележку ''на пяточке'' и, отталкиваясь ручными упорами, напоминающие большие пресс-папье, покатился на колёсах по переулку. Бидоны громыхали на его груди в ритм этих отталкиваний.
— Тут рядом, — добавил, не оглядываясь. — На Малом Гнездниковском нефтелавка.
В нефтелавку была очередь. Не шибко длинная. Керосин пока еще продавался свободно, без карточек.
Сама нефтелавка являла собой дощатую пристройку к дореволюционному трёхэтажному дому, со двора. Так что на первой прогулке я прошёл мимо фасада и не заметил ее.
Инвалид громко постучал по доскам своим упором. В трёх метрах от двери, в которую давилась очередь, открылась в стене квадратная ставенка, откуда выглянула еще одна небритая похмельная морда с хорошим свежим фингалом под левым глазом.
Инвалид что-то показал ему на пальцах.
Голова утянулась обратно.
— Ждём, — сказал инвалид.
Через пять минут в ту же квадратную дырку выдали самодельный трехлитровый бидон из жести, полный керосину, как выяснилось. Самое странное, что очередь никак на эту левую продажу не отреагировала.
Расстегнул кожаное пальто, чтобы достать из кармана гимнастёрки деньги.
— Засвети весь иконостас, — потребовал инвалид.
Раздвинул ворот. Смотри — не жалко.
— Где звезду геройскую получил?
— Здесь, в небе Москвы.
— Тогда с тебя полтинник, — переиграл инвалид. — Нужный ты человек, капитан. Я по тревоге в бомбоубежище не доползаю. Вся надежда на вас, соколики.
Спорить не стал. Дают — бери.
— А кто такие бидоны делает? — спросил, убедившись, что бидон выбит очень качественно. Особенно швы. Крышка так вообще можно сказать притёртая, утопленная в узкое горло, от которого идут покатые ''плечи'' к широкому цилиндру.
— Я и делаю, — усмехнулся инвалид. — Не артель же ''Напрасный труд'' и не фабрика имени Клары Целкин. Жестянщик я, — гордо заявил. — Кустарь без мотора. Чего будет надобно — я тут завсегда верчусь. Обращайся. Тебе, сокол, завсегда скидка будет. Только немца к Москве не пускай.
— На каком фронте ноги потерял? — спросил я без участия, так… из вежливости.
— На фронте борьбы с Зелёным змием, — усмехнулся жестянщик. — Молодой был, дурной. Пьяный на трамвайной ''колбасе'' катался. Вот и докатался. Хорошо старый мастер к себе в ученики взял, а то бы пропал совсем. В наше время в руках ремесло надо иметь. Дай еще папироску хорошую, только от лавки отойдем — тут курить опасно.
Перекурили у детской площадки с качелями и песочницей. Жестянщик оказался просто философом, хоть афоризмы за ним записывай.
Вечер провёл в приятных хлопотах обустройства дома под себя.
Тарелку трансляции подключил и со вниманием прослушал, как 3-я Ударная армия прорвала тактическую оборону противника, продвинувшись на 20–25 километров. На Южном фронте наши войска потеснили немецких оккупантов до устья Северского Донца. Сибиряки и уральцы с энтузиазмом формируют три добровольческие армии.
Потом под звуки симфонического оркестра приготовил себе на ужин жареную картошку на сале. (Лук добыть я и не догадался). И остатки белой сайки к чаю. Колбасу оставил на завтрак.
Что сказать… Полутёмный кухонный закуток в коридоре не фонтан и не торт.
Питаться в коммерческих заведениях — я столько жалования не получаю, тем более сижу на голом окладе без фронтовой надбавки, без выплат за боевые вылеты, без доплат за ночные полёты. А в других местах всё продаётся только по карточкам, которых у меня нет. Или разовым талонам, но те, что мне в Кремле выдали, давно закончились.
Лампочку что ли на полку повесить? Хоть готовить не на ощупь. Шучу. Хотя в каждой шутке есть доля шутки.

Врачебная комиссия заняла пятнадцать минут, из которых десять-двенадцать доктор Туровский зачитывал всякие медицинские бумажки.
Потом три седых доктора в больших медицинских чинах, шлепнули печать и выдали мне заключение: ''Годен к строевой службе в Красной армии''.
— А летать? — спросил я.
— Допуск к работе лётно-подъёмного состава решает врачебно-лётная комиссия в госпитале ВВС. Направление вам выдано, — ответил бригвоенврач, возглавлявший комиссию.
И гаркнул мимо меня.
— Следующий.
Я им был уже не интересен.
Вот так вот. А где дышите — не дышите? И прочие врачебные манипуляции?
Коган успокоил, что это всегда так. Решение принимается нашими же докторами заранее, а комиссия только утверждает его. Да и если им с каждым раненым подробно разбираться, они бы отсюда круглосуточно бы не вылезали.
— Пошли лучше пообедаем. Сегодня закладка и на комиссию рассчитана, так то и на тебя порция найдётся, — потащил он меня в столовую.
Вот тут я и пожаловался на свое подвешенное состояние с продовольствием. Кремлёвские талоны в ресторан закончились. Аттестат на руках, но в столовой требуют сдать его за целый месяц. А у меня положение… Сам понимаешь.
Коган покивал, во всём со мной соглашаясь и, наконец, изрёк.
— Сейчас перекурим, и отвезу я тебя в Главный штаб ВВС. Мне всё равно в ГлавПУР бумаги отвозить. Там в кадрах знают, что с такими бедолагами, как ты, делать. Заодно и удостоверение поменяешь на капитанское. Лишних вопросов у проверяющих не будет.
Курили на улице. Большая курилка согласно моему же прогнозу была забита выздоравливающими помороженными бойцами. Дух смеси махорки и мази Вишневского сразу нас выгнал на мороз. А тут и Василий Иванович ''эмку'' подал к подъезду.

В первом отделе Главного штаба ВВС сначала долго искали мое личное дело. Потом вписывали в него недостающие сведения. Подшивали справки из госпиталя. Их я целый пук привёз.
И погнали, потом в подвал фотографироваться не только на новое удостоверение, но и в личное дело положено было вкладывать большую фотокарточку 9 на 12 с новыми знаками различия при каждом повышении в звании.
Во всём шли навстречу, кроме продовольствия. Дали только талон на сегодняшний ужин в местной столовой военторга.
Потом кадровики нашли какую-то разрешающую инструкцию, но на моем заявлении требовалась резолюция самого командующего.
Пришлось ждать Жигарева, который как сказали: ''на ближней даче''. Как оказалось, не на своей он даче отдыхал, а вызван был на дачу к Сталину в Кунцево.
Сижу в приёмной. Жду. Совместно с адъютантом кроссворд огоньковский разгадываю.
Задребезжал телефон. Позвали меня опять в кадры. В первый отдел.
Дали расписаться на обратной стороне большой фотокарточки и поставить дату. Вторую, такую же, подарили мне на память. (Будет, что матери Фрейдсона отослать — ей нужнее).
Расписался в журнале за новое удостоверение. Сдал старое.
Тут и к командующему вызвали.
— Вываливай свои беды, — сказал уставший генерал-полковник. — У тебя десять минут. Постарайся уложиться.
Уложился в пять.
Командующий протянул ко мне свою лапу.
Я вложил в нее заявление. И выписку из инструкции.
Жигарев быстро прочитал обе бумаги и размашисто начертал резолюцию и расписался.
— Слышал, ты новую квартиру получил, взамен утраченной, так? — спросил генерал пока писал.
— Так точно, товарищ генерал-полковник.
— Готовить там тебе есть где?
— Так точно. Есть.
— Получишь сухим пайком до конца месяца. И таким образом твой продаттестат за январь будет погашен.
— Спасибо, товарищ генерал-полковник, — искренне поблагодарил я командующего.
— Врачебно-летная комиссия была?
— Нет. Только общая. Признан ею годным к строевой.
— Добро. Ты отличный истребитель, Ариэль, но если тебе летать не дадут, ты готов на земле служить. К примеру, в штабе ПВО? Или в авиацию дальнего действия штурманом?
— Если есть выбор, то лучше в полк. На фронт.
— В комполка метишь? Ну-ну. Ладно. — Улыбается. — Потом всё порешаем. После комиссии. Свободен.
— Большое спасибо, Павел Фёдорович.
— Ты еще здесь?!
Генерал оторвался от телефона, по которому требовал его с кем-то соединить.
Естественно, я исчез из кабинета аки привидение.
В пятом отделе штаба забрали заявление с резолюцией и выдали взамен несколько квитков. Погнали опять в подвал, но уже в другое крыло здания.
Папирос интенданты не дали. Сказали: есть отметка, что выдано за январь мне сполна.
Пожаловался на то, как и что нам выдали в табачное довольствие в госпитале. Посмеялись интенданты, выделили мне три пачки папирос ''Северная Пальмира'' и бутылку молдавского коньяка из Криково, довоенного, пятилетней выдержки. Буржуазной еще закладки.
— За звезду, — сказали, передавая бутылку в руки.
Зато выдали по квитку из пятого отдела сливочного масла 250 грамм. И хлопкового литровую бутылку. Гречки, ячки, даже рису по килограмму. Луку репчатого два кило. Галет пшеничных пяток упаковок. Сухого молока килограмм. Яичного порошка полкило. Полукилограммовых банок тушенки полдюжины. Рыбных консервов непонятных, без этикеток, десяток. Шоколаду две плитки и сахару фунт. Соли каменной килограмм (по моей просьбе). Спичек десять коробков. И напоследок палку сухой конской колбасы.
Рассказал им пару анекдотов из госпитальной коллекции и интендант расщедрился дополнительно на три упаковки сухарей ржаных в пергаментной бумаге и десяток брикетов супа-пюре горохового.
Ехидно заметил при этом мне.
— Я так понимаю тебе в этот месяц не летать, так что вспучивания живота будет нестрашным. А музыкальный супчик весьма питателен. Упаковывай всё в сидор и беги, герой, к вещевикам, пока я не передумал.
Тащу раздутый тяжёлый сидор с харчами и думаю, что без подписи командующего я бы и половины не выцыганил у них.
На вещевом складе договорился, оставив складским под свою роспись как уже полученные, ватные штаны и фуфайку, и они мне заменили шинель меховой курткой, лётной дублёной. Сапоги выдали по моей просьбе юфтевые — они в поле надёжнее хромовых. Материал на портянки и подшивку. Пару вафельных полотенец. Полушерстяной комплект из гимнастёрки и галифе фабричных защитного цвета. Зимнее бельё две смены. Лётный реглан из шевро (все же я теперь старший командир). Шапку-ушанку цигейковую. Фуражку. Пилотку синюю шерстяную старого фасона, но очень любимую авиаторами. Набор петлиц, фурнитуры и шитья. Запасные пуговицы. Нитки-иголки уставного комплекта. Новая портупея без звезды на двух шпеньках. Сумку сержантскую кирзовую под все мелочи. Порошка зубного. Вышел целый мешок.
— Мыла дадите? — спросил на всякий случай. А вдруг?
— Только дегтярного, — отвечают.
— Самое оно будет на фронте, — говорю. — От вшей спасаться.
Усмехнулись интенданты, и вывалили мне целую упаковку.
— Ты первый, кто его берёт. Все как сговорились: ''детское'' хотят. Прямо не командиры, а детишки, только умишка поменьше, а членишко побольше.
И ржут интенданты.
А мне-то что? Я всю упаковку и смахнул в мешок. Дают — бери.
В столовой талон на ужин обменял у поваров на банку майонеза и четыре варёных яйца.
Домой меня удачно подбросили в кузове полуторки и то спасибо, хотя продувало знатно. Хорошо, хоть недалеко тут.
Дома надрывался звонок телефона. Еле успел добежать.
— Ждёшь? — в ухо проник слегка тревожный голос Костиковой.
— Тебя? Всегда. — Ответил я. — Жду и хочу.
— Только я не сразу. И на трамвае. Но к комендантскому часу успею.
А жизнь-то налаживается, по крайней мере, половая!

Если кому кажется, что я всю неделю балду пинал, то тот сильно заблуждается. Каждый день у меня был на каком-нибудь заводе митинг или два в день. Если не митинг, то встреча с трудящимися. Прямо в цехах. При этом нас отвратительно кормили в рабочих столовых. Не специально. Заводские сами так питались и старались, как русские люди подсунуть гостям лучший кусок. (Я боялся даже представить, что едят их иждивенцы). Мощное добровольческое движение в действующую армию, на фронт, среди ''бронированных'' рабочих во многом опиралось на то, что красноармейца кормили намного лучше. Хотя, и не совсем досыта. Я смог это сравнить, когда напутствовали маршевый батальон перед отправкой на фронт. И когда в бывшем своем авиационном полку пообедал по пятой лётной фронтовой норме. Такие добровольцы из рабочих районов Урала и Сибири три армии составили и добровольческий танковый корпус. Не умаляя патриотизма этих рабочих, все же доводы желудка были для них не на последнем месте.
Получал на руки партбилет. Также пришлось выступить перед свежеиспеченными коммунистами, хотя чего этих-то агитировать за советскую власть, я откровенно не понимал.
В самом ГлавПУРе, где пару раз ужинали, военторговская столовая тоже была не ахти. Как сказали: кормят по тыловой норме. Но я рад был той сгущенке, которой политуправление мне выдавало в спецпаёк по две банки за мероприятие. Видимо я своим существованием позволял им ставить какие-то галочки в выполнении их планов.
Щербаков моей политической деятельностью был доволен. Мехлис 20 января убыл на фронт, и он его замещал. Если бы не выделенная им от ГлавПУРа персональная мне машина, то я бы никуда не успел. Так как ведь надо было еще по врачам ездить в разные места, помимо посещения врачей в самом госпитале ВВС, но по их направлению.
Складывалось такое ощущение, что врачи в госпитале ВВС не доверяют мнению врачей сухопутных госпиталей и всё решили перепроверить сами. Вплоть до рентгеновских снимков. Да и психиатры-мозголомы у них были свои. Проверенные. Очень въедливые. Они мне анекдотов не рассказывали.
Костикова старалась приезжать ко мне ночевать каждую ночь, но у нее не получалось — дежурства ночные в госпитале. Врачей чуток прибавилось, но и ранбольных стало под две тысячи человек.
Ленка старалась не выглядеть халявщицей и постоянной привозила мне: то морковь, то квашеную капусту, то солёные огурцы или мочёные яблоки. Немного — по три-четыре штучки. А иной раз и спиртяшки медицинской грамм сто. Хотя в этом надобности не было никакой, после моей поездки в полк меня долгохранящимися продуктами там однополчане задарили. Заодно и фабричной бутылкой уайт-спирита в полку разжился — зажигалку заправлять. Он лучше любого бензина потому как запаха почти не имеет.
Чувствовалось, что однополчанам как-то неловко было за то, что они дважды по мне поминальную тризну справляли, и вещи мои раздали по старой лётной традиции. Вот и задаривали меня, но скорее свою совесть. Хотя они и рады были мне, что я живой, но… Я стал для них этакое ходячее ''моменто морэ''. Напоминание о неизбежной смерти в воздухе.
Наша половая жизнь с Ленкой входила в норму и уже отошла от тех эксцессов, которым мы предавались в гостинице ''Москва''.
Вроде всё устаканилось. но тут неожиданно грянула долгожданная врачебно-лётная комиссия в Сокольниках. И та вынесла свой суровый вердикт: ''к лётно-подъёмной работе не пригоден''.
Я тут же подал апелляцию.
Тогда мне врачи ВВС пошли навстречу и предложили на выбор либо провести месяц в санатории, либо съездить домой в отпуск по лечению и уже после провести повторную экспертизу.
— Санаторий очень хороший, — соблазняли меня, — в Архангельском под Москвой, в бывшем дворце князя Юсупова. Там парк красивый. Можно на лыжах кататься. И питание по лётной лечебной норме.
Я выбрал отпуск на родину, аргументируя тем, что несколько лет мать в глаза не видел. Вняли. У каждого есть мать.
Получил лётный литер до Салехарда и обратно, чтобы мне время в дороге не тратить, ибо дорога в 30 дней отпуска не входит. Все же ВВС имели такие возможности. Служил бы в НКПС — катался бы по литеру на поезде в мягком купе.
Костикова всю последнюю ночь перед моим отлётом проревела. Прерывая свои стенания только на коитус. В принципе нас и связывала только койка. Чисто человеческие интересы у нас оказались разными. Ее мало что интересовало кроме медицины. А медицина для меня, как и психология… не впечатляла в качестве постоянного общения. Еще Чехов писал, что ''психология она как петрушка. Хороша как приправа. Но не будешь, же питаться одной петрушкой''. Вот в койке нам было очень хорошо и обоих в нее тянуло. Но разговоров за едой о том, какой попался сегодня ''прекрасный гнойный случай'', и как она его ловко оперировала, я терпеть не мог.
Но собраться мне она помогла. Не только правильно упаковать новенький чемодан и большую американскую ''колбасу''. Незаменимая помощь Ленкина была в выборе подарков для матери Фрейдсона.

12.

И вот 20 февраля 1942 года, утрамбовав дополнительно в простой сидор отпускной сухой паёк, я стоял на Центральном аэродроме на Ходынском поле и внимательно выглядывал пассажирский почтовый самолёт ПС-40 рейсом на Тюмень и не находил такого. Если бы я еще знал, как он выглядит?
Но добрые люди показали, что это тот же СБ, но разоруженный, без сферической турели воздушного стрелка и спаренного пулемёта у штурмана в носу кокпита. И даже не посмеялись над капитаном ВВС, который простых вещей не знает.
Шел к самолёту по аэродромным бетонным плитам, разрисованными под зимний лес вид сверху. А что? Креативненько. Врагу с высоты не разобрать где настоящий лес, а где туфта маскировочная. Наблюдал, как через кабину штурмана загружают с кузова полуторки тюки и ящики посылок.
— Ты что ли наш пассажир будешь? — окрикнули меня сверху, когда близко подошел.
— Если в Тюмень, то я, — отвечаю.
— Обожди, погрузку закончим и тебя устроим. Покури пока.

В Тюмень прилетели под вечер.
Была всего одна посадка в Куйбышеве, где приняли на борт ротационные полубарабаны завтрашней газеты ''Известия'' для тиражирования в типографиях Сибири.
Почти весь полет провисел на ремнях воздушного стрелка, даже пулемёт ДА мне выдали. Кроме пулемёта дали для защиты морды маску из кротовьей шкурки — салон не отапливался, а плоский люк на крыше под пулемёт был открыт. Так, что сифонило знатно. Хорошо, что тюленья кожа не продувается.
Никаких вражеских истребителей по пути мы не повстречали, и после пересечения Волги штурман люк закрыл, и пулемёт убрал — уже безопасно. Если и залетали сюда вражеские самолеты, то только дальние бомбардировщики.
Посадили меня, совсем задубевшего, на место радиста и дали в руки термос с горячим чаем. Не один раз помянул добрым словом кротость госпитального брадобрея и доброту его, подстёжку кожаного пальто из гуанако, лисьи чулки в сапогах и меховые перчатки ''из дружка'', подаренные Костиковой. И летчиков за кротовую маску. Шлемофон меховой у меня свой, как и очки-консервы.
В Куйбышеве покормили. Дали прогуляться, размять ноги.
Но все равно в Тюмень прилетел весь как поломанный и твёрдо решил, что на штурмана дальней авиации, как пророчествовал мне Жигарев, я переучиваться не буду. В отличие от настоящего Фрейдсона я не настолько люблю небо изнутри.
Ночевать на аэродроме в Тюмени мне было негде — всё забито летчиками гражданской авиации и большой командой квартирьеров приготовлявших трассу для перегона из Аляски через Сибирь американских ленд-лизовских самолётов.
Дали адрес в посёлке, где пускают на ночь за ''пехотинца''.
Посёлок от аэродрома совсем близко, но в нем самом пришлось искать нужный адрес в сгущающихся сумерках. А народ на улицах как вымер. Пока искал нужный дом в этом ''частном секторе'', совсем стемнело.
— Эй, мужик, коли жить хочешь, то клифт с колёсами скидывай и рви когти. Сидора только оставь — они уже тебе без надобности.
Голос грубый, пропитой. Снег под сапогами скрипит — идут быстро.
— Не лапай кобур, я тебя на прицеле держу, — добавляет тот же голос.
С детства не люблю блатоту. А уж в теле летчика-героя и подавно.
Браунинг у меня в кобуре. А вот табельный ТТ в левом кармане с патроном в патроннике. Знаю, что так не положено, но именно на такой случай и нарушаю инструкции.
Стою в правый полуоборот, не сворачивая головы.
Ставлю чемодан на снег.
Медленно снимаю с правого плеча американскую ''колбасу'', и резко бросаю ее в налётчика и одновременно левой рукой выхватываю из кармана пистолет, большим пальцем взвожу курок.
Тут же падаю и, пока лечу, стреляю, стреляю, стреляю непонятно куда. В направление туда… откуда голос слышал.
В меня тоже стреляют. Пули поверху противно свистят.
— Чё, ты, сдуру в сугроб зарылся, — слышу другой голос, без блатных оборотов. — У него патронов больше не осталось, я считал. Он все восемь пропулял.
А вот вам хрен. Браунинг уже в правой руке. Приподнялся и прицельно в темную тень на фоне сугроба выстрелил. Бабахнуло знатно. Погромче ТТ.
В ответ мат с визгливыми загибами.
И стрельба.
Чую, что в сидор на спине что-то попало.
Откатился в сторону, взял браунинг двумя руками. И методично стреляю в каждое подозрительное место.
Матерившийся уже нечленораздельно вопит, точнее тоскливо воет.
Еще один крик раздался после очередного, шестого, выстрела в подозрительный сугроб. Я тоже выстрелы стал считать. Их и так немного, всего тринадцать в браунинге. Но это их количество стало неприятным сюрпризом для налётчиков.
После восьмого моего выстрела, три фигуры поднялись и борзо побежали ко мне. Явно не с культуртрегерскими намерениями. Ножи в лунном свете блестели в их руках. И подползли, ведь, гады, довольно близко ко мне, пока я другими их подельниками был занят.
Встал на колено и прицельно каждому в середину силуэта. Чуть ли не в упор.
Бах.
Бах.
Ба-бах.
И как по заказу засвистели трели соловьиные. Очнулись местные менты.

— Обоснуйте мне, капитан, за каким-таким чертом вы поперлись ночью в самый жиганский конец посёлка? — нависал надо мной лейтенант милиции.
Надо мной легко нависать. Сижу на чемодане — ноги не держат. Руки трясутся, еле браунинг запихал в кобуру. Только и смог, что удостоверение капитана ВВС ему дать, чтобы прочитал, подсвечивая себе фонариком-динамкой, и отвязался — мной военная прокуратура займется. По закону. У нее не заржавеет.
— Спать хотел лёжа. — Честно ответил я. — Солдат на аэродроме дал адрес, где можно сносно переночевать за трёшку. У меня завтра самолёт на Салехард. А посёлок этот рядом с аэродромом.
Пытаюсь прикурить папиросу. Спички все ломаются. Гадство какое — дефицит ведь! Зажигалку не нашёл. Возможно, посеял ее тут в снегу. Жалко.
— Вы хоть понимаете, что вы теперь убийца? Истратили трёх человек, они теперь только на кладбище годны. Двое еще в тяжёлом состоянии. Один из них может и до утра не доживёт. И как вы себя при этом чувствуете?
— Не людей, а бандитов, — твёрдо поправил его я. — Отбивая вооружённое нападение. Так что нормально я себя чувствую.
— Бандиты тоже граждане эСэСэСэР и имеют права. — Настаивал милиционер. — Жить им или нет — решать может только народный суд, а не залётный лётчик. Как и квалифицировать гражданина, как преступника.
— А по мне так: бандиты хуже фашистов. — Уверенно отвечаю. — Те хоть открытые наши враги, не скрывают этого. А бандиты убивают исподтишка честных людей, которые живут по принципу: ''всё для фронта, всё для победы'', тем ослабляют фронт. А вы их еще в лагере кормить будете. От фронта уклонистов.
Сплюнул горькой тягучей слюной.
— Все равно. Три трупа налицо и я вынужден вас задержать до выяснения. И возбудить уголовное дело по факту.
Наконец-то я прикурил. Горький дым продрал легкие. Все же мороз к ночи крепчает.
— Выясняй. Я не отказываюсь. Только ты не выясняешь, а пытаешься меня под статью подвести. Интересно, с какой целью? Или ты сам с этой бандой связан. Больно быстро вы появились тут. В Москве недавно троих таких ментов-оборотней к стенке прислонили. Они на пару с бандитами квартиры грабили во время воздушных налётов, да людей убивали за хлебные карточки.
— Ну, знаешь ли! — возмутился мент.
Подъехавший грузовик осветил нас фарами.
— Всё, лейтенант, кончай демагогию. Если хочешь перевести наше общение в юридическую плоскость, то вызывай прокурора. И представителя Особого отдела заодно, так как налицо здесь компетенция контрразведки. Террористический акт против Героя Советского Союза налицо.
— Кто тут герой? — оглянулся лейтенант по сторонам.
— Я. - твердо сказал. И еще раз повторил. — Я, капитан ВВС Фрейдсон Ариэль Львович, летчик-истребитель — Герой Советского Союза. Геройскую книжку показать?
— Не могу понять одного. Какого черта они в атаку на вас бросились? — съехал с темы лейтенант, разглядывая под жужжание фонарика мое удостоверение Героя.
— У них там один грамотный перец был. Все мои выстрелы считал. — Прикуриваю папиросу от папиросы. — Насчитали восемь и решили, что я всё — пустой. А у меня в браунинге в магазине целых тринадцать маслят. Сюрпи-и-и-из!
Дурацкая улыбка налезла на лицо, хорошо мент не видит.
У кузова ''газона'' милиционеры в шинелях регланом с лязгом откинули борт и грузят трупы налётчиков. Потом раненых туда же осторожно затолкали. Блатной выть перестал: то ли помер, то ли сознания лишился.
Подошел еще один милиционер. Этот в отличие от лейтенанта Басаргина мне не представился. Да и говорит он не со мной. Я для него как мебель.
— Докладываю. Двое наповал. Третий только что отошёл. Солдатик, в ногу ранен, сильно, огнестрельный перелом — кость раздроблена. Пятый — весь в наколках который, имеет огнестрельное ранение в нижнюю часть живота и ухо простреленное. Этот сильно тяжелый. И вот забери… У расписного был. — Протянул он летёхе вытертый до белизны наган.
Повернулся ко мне.
— Папиросой не угостите? Сорвали меня, считай, что с бабы. Папиросы на столе остались.
Я, ни слова не говоря, протянул ему початую пачку ''Беломора'' и спички.
— Лейтенант, подсвети. — Попросил я, когда убрал возвращенные удостоверения в полевую сумку. — Пистолет я тут выронил, надо найти.
— Какой пистолет?
— Табельный мой. ТТ.
— А в кобуру вы что засовывали?
— Наградной браунинг от Мехлиса.
— От кого? — по тону чую: не поверил мне лейтенантик.
Ухмыльнулся и отвечаю с некоторым пафосом.
— От армейского комиссара первого ранга Льва Захаровича Мехлиса. Начальника Главного политического управления Красной армии. Лучше мне фонарик дай.
Дал безропотно.
Пистолет нашёлся быстро. Обстучал с него снег и в карман сунул. Магазин поменять… Не забыть бы.
— Вам придется пешком пройти с нами. Машина вашими крестниками занята, — сказал эксперт по трупам.
— Пройдусь. Спасибо. Трясучка уже прошла. — Отдал я фонарик. И предупредил. — Только показания дам в присутствии прокурора.
— Будет вам прокурор. Будет и контрразведка, — сказал лейтенант упавшим голосом. — Пойдёмте, а то холодает.
Зажигалку я так и не нашёл. Пусть будет жертвой Авосю за то, что жив остался.
Подобрал я чемодан и американский мешок.
— Я готов. Кстати, а второй шпалер у налётчиков вы нашли?
— Какой второй? — переспросил лейтенант, все еще держа в руках бандитский наган.
— В меня стреляли из двух стволов, — поясняю.
— Почему вы так считаете?
— Звук пуль, пролетавших над головой, разный.
Лейтенант подозвал крайнего милиционера от грузовика и приказал найти второй пистолет. И вообще второй раз внимательно осмотреть место происшествия.
А мы втроём потопали вслед за грузовиком, который медленно ехал впереди нас, освещая фарами дорогу. Раненых бандитов, что ли, растрясти боялся шофёр?
— Хорошо стреляете, — констатировал эксперт. Отмечаю, что тон речи добросердечный. Даже с некоторой завистливостью.
— Если по правде, — выдохнул я, — то из обоих пистолетов я стрелял первый раз. Да и видно было хреново. Так, что результат… слепой случай. Три последних практически в упор. Захочешь, не промахнешься.
Шагали минут двадцать.
Здание милиции располагалось в торце длинного одноэтажного барака, построенного из приличного диаметра брёвен. На окнах решетки, кованные явно деревенским кузнецом. На крыше почти полметра снега.
— Кипятком угостите? — спросил я на крыльце. — А то подмерз уже.
— Даже чаем, — ответил лейтенант, открывая входную дверь. — Только контрразведку с прокуратурой вызвоню для начала.

ПС-9, натужно ревя всеми тремя моторами, всё равно летел медленнее двухмоторного ПС-40. Но это был настоящий пассажирский самолёт. Не переделка из военного. Два летчика сидят в кабине в ряд, плечом к плечу. Неудобные кресла на восемь человек в салоне, но кресла, не ремни и не скамейка вдоль борта. Салон с квадратными иллюминаторами, в которые можно было полюбоваться землей, над которой пролетаем, благо высота была не столь большой. Под нами медленно проплывает лес, лес и еще раз лес. Иногда белая заснеженная лента реки извивается. Редко где поселки дымками курятся. Всё же слабо заселена тюменская земля за 400 лет. Охотникам и рыболовам гуще селиться без надобности. А землепашествовать тут — не тот климат. Вот найдут нефть… да и тогда…
Откуда я знаю про нефть тут? Опять меня накрывают осколки информации от того, кого я не знаю, но кем я являюсь, хоть ношу имя, фамилию и ордена совсем другого человека, находясь в его теле. Как я сквозь тройной ряд мозголомов прорвался, ума не приложу? Скорее всего, получилось потому, что мозголомы себе и представить не могут, что такое вообще возможно. Не согласуется это с материалистическим марксистско-ленинским учением. А что с ним не согласуется, того на свете вовсе нет. Этим и пользуюсь.
Все же надо отдать должное: нюх у особиста Ананидзе просто собачий. Слава богу, сам он как собака: все понимает, а доказать не может.
Убаюкал меня скучный пейзаж за окном и мерный гул моторов. Я и задремал. Ночка выдалась еще та. А утро и того хлеще.
Не опознай я в раненом мной солдатике того перца, что дал мне адрес ночлега, застрять бы мне в Тюмени надолго. Но и так, все нервы на кулак намотал. Долго судьбу мою держали в неопределенности. Сначала менты. Потом особисты.
Особисты тюменские оказались молодцами, сразу въехали в свой профит про теракт с героем. Раскрутили банду грабителей ''жирных бобров'', ждущих пересадки на аэродроме по примитивной схеме: вот вам адрес и мы вас там встретим. Менты нервно курили в сторонке — все они тут друг другу родственники. Не доставляет при чужом следствии хорошего настроения.
Военный прокурор толково и доходчиво пояснил мне интерес милицейского лейтенанта подвести меня к чистосердечному признанию в убийстве, без разницы, с какой мотивировкой. Убийцу в форме он передает военной прокуратуре, а сам себе галочку ставит за оперативное раскрытие.
— Не все такие крепкие, как вы. Некоторые при соответствующем нажиме плывут, особенно не отойдя еще от перестрелки, — похвалил меня прокурор в чине военюриста 2 ранга с университетским значком на клапане гимнастёрки. И в пенсне без оправы. Как у Берии. — Так, что ваши подозрения о стачке местной милиции с бандой не нашли своего подтверждения. Хотя некоторые дальние родственные связи имеются. Проверка продолжается. Бандитизм в области с начала войны поднял голову. И первыми его жертвами стали эвакуированные летом с присоединенных земель на западе. Осенью — ленинградцы. Это сейчас с Ленинграда везут практически босых и раздетых. Тогда по-другому было. У некоторых по половине грузового кузова шмотья с собой имелось. Бандиты тут сами местные и местных стараются не трогать. Но, думаю, это не надолго. Приезжий элемент не то, что бедный — нищий пошёл.
Военный прокурор Тюмени был настолько любезен, что помог мне почистить браунинг, показав мне его неполную разборку. Сказал, что познакомился с этой системой в 1939 году во время Освободительного похода в Польшу. Я же таким полезным знанием до сих пор не озаботился. Но ТТ почистил сам.
— А что с солдатиком-наводчиком будет? — поинтересовался я, собирая пистолет.
— Стандартно. Для начала вылечим. Потом отдадим под трибунал. И получит он свои восемь или десять лет лесоповала. Он же не только наводчик, но и в налете на вас принимал участие. Так, что он выходит полноценным членом организованной преступной группы. В просторечии — банды. Но если суд признает его деяния особо опасными для общества — расстрел.
Мстительное мое чувство было удовлетворено, и я стал задавать другие интересующие меня вопросы.
— Кстати, второй пистолет бандитов нашли?
— Нашли в сугробе. Экзотический образец попался — японский ''Намбу''. Где только патроны брали? — натурально удивился прокурор.
— То-то звук его выстрелов так сильно отличался от нагана, — констатировал я. — Откуда такая роскошь взялась?
— Скорее всего, с Гражданской войны тут осталась. Японцы много чего белякам подкидывали. В империалистическую войну царь закупал в Японии только винтовки ''Арисака'', но много, а пистолеты предпочитал покупать в Америке. ''Намбу'' против ''Кольта'' так — пукалка. ''Кольт'' в руках держали?
— Нет, — честно сознался я.
— Тогда смотрите.
Прокурор вынул из своей кобуры большой самозарядный пистолет мощного калибра. Выщелкнул магазин, проверил: нет ли патрона в стволе, и протянул мне для ознакомления.
Подыграл хозяину кабинета, восхитившись этой смертоносной машинкой. Особенно калибром.
— Ленд-лиз? — спросил я.
— Нет. Польша, — ответил он.
— А что с моей судьбой? — интерес проявляю шкурный, отдавая хозяину его пистолет.
Самое время интересоваться, пока хозяин этого кабинета ко мне вроде как расположен. Скорее всего, из-за серебряной таблички от Мехлиса на браунинге.
— От подозрений вы очищены, — сообщил мне прокурор радостную весть. — Ваши действия признаны правомерными. Вылет вашего самолёта мы задержали. Так что, полетите дальше проводить свой отпуск в Салехарде. Только вот бумаги нам подпишете, покормим вас обедом и свободны.
В отличие от милиционеров прокурор был сама любезность. Даже особистов с оформлением бумаг при мне подгонял по телефону. И машину дал добраться до аэродрома. Так, что подкатил я прямо к двери в салон самолёта как нарком на легковом темно-вишнёвом ''Студебеккере-Чемпионе''.
И вот лечу согласно литеру. Только в Салехарде будем также под вечер — темнеет тут рано. Севера.
Как бы опять в аналогичную передрягу не попасть. Мне же еще от Салехарда в Обдорск добираться. Но я заранее готов. Пистолеты вычищены. Запасные магазины снаряженные.
Народ в салоне весь был вида такого… партхозактив одним словом. Номенклатурные товарищи. Друг с другом не общаются и ко мне не пристают, хотя и косятся, учитывая мой выход со ''студебеккером''.
Моторы сильно гудят — слов не слышно. Все в шапках уши опустили и завязали под подбородком. А то совсем можно слуха лишиться. Так и долетели до конца, не хороводясь компанией. Без перекусов и пьянки.
Около барака с вышкой, представляющего собой местный аэропорт, стоял я и оглядывался, думал: у кого спросить, как мне попасть в Старый Обдорск. Попутчики мои все сразу разъехались на поджидающих их машинах и нарядных санках. Один даже на нартах, запряженных четверкой оленей, укатил.
— Алексей! Лёха, змей калёный! Да обернись ты. — Надрывался милиционер, стоя в санях, запряженных тройкой заиндевелых лохматых лошадей.
Не выдержав, милиционер соскочил с саней, подбежал ко мне и хлопнул своей лапой по плечу.
— Совсем зазнался, как стал в небе летать?
Передо мной стоял крупный мужчина лет двадцати пяти. Приятное широкое лицо с восточинкой в чертах. Чёрные глаза, не карие, а именно чёрные. Шрам у левой ноздри. Шапка-финка. Синяя шинель. На лазоревых петлицах по три синих шпалы. Ремни рыжие, как и кобура нагана. Серые валенки с чёрными галошами. Этот человек явно рад был меня видеть. А я его не знал или не помнил.
А мент лыбу щемит, чуть не подпрыгивая от радости.
— А мы тут тоже не лаптем щи хлебаем. Как видишь, я тоже уже капитан. Начальник транспортной милиции в Лабытнанги. Как ты сам, Лёха, рассказывай.
Мне как всегда, в таких случаях, стало жутко неудобно. Неловко.
— Простите, но я не Алексей. Меня зовут Ариэль. Капитан Ариэль Фрейдсон.
— Ты чё, Лёха? Контуженый, что ли? — оторопел капитан.
— Есть такое дело, — поясняю. — После клинической смерти я ничего не помню, что было до 1 января 1942 года. Такова вот моя хромая судьба. Вы мне не подскажете, как мне до Старого Обдорска добраться отсюда. Дом свой хочу найти.
— Долбиться в кружечку. Это тебя так война покорёжила? — сдвинул милиционер шапку на затылок.
Я кивнул. Развёл руками.
— Я тебя на своих санях довезу, — посерьезнел капитан. — Заодно к Засипаторовне на ночлег напрошусь. А то собрались мы в ночь через речку по зимнику переправиться — не самое умное решение. Заедем только в одно место, я знаю, где самогоном хорошим торгуют. Лучше казёнки гонят. Такую встречу не отметить грех. — Частил милицейский капитан. — Пошли. Я тебя в санях тулупом укрою, а то ты не по сезону к нам одетый — в сапогах и коже. Пижон.
На последнем слове капитан хмыкнул.
— А ты кто? — оторопел я на измене. Небось, еще одна банда промышляет тут по ''жирным бобрам'' из столиц.
— Я Ваня-хант, одноклассник твой. До седьмого класса мы вместе учились, а потом мои переехали в Лабытнанги и меня увезли из Обдорска. Не помнишь? А Лёшкой тебя вся школа звала, — голос его опускался тембром до низкого. Слова как бы разреженные стали.
— Извини, не помню. — Отвечаю. — Мать и то, боюсь, не узнать.
Капитан встрепенулся.
— Поехали. Поехали. Тётя Маша рада будет. И Лизка тоже.
— Кто такая тётя Маша? — Не понял я.
— Как кто? Мать твоя. Мария Засипаторовна Фрейдсон. А Лизка сеструха тебе.
Удивительно, но про сестру Фрейдсона я слышу первый раз.
— Поехали, — решился я. — Но сначала к матери, а за самогоном потом.
— Как скажешь. Ты — гость. — Согласился капитан.
Санями правил сержант милиции — два кубаря в петлицах и сосульки в усах. На шинель у него накинут огромный бараний тулуп.
Такой же выдали и мне, закутали в него как младенца.
Я тишком под тулупом кобуру расстегнул. Береженого — бог бережет. И вообще: пусть лучше судят трое, чем несут шестеро.
— Куда едем? — спросил сержант.
— В Обдорск, — приказал капитан. — К Фрейдсонихе. Адрес не забыл?
— Забудешь тут это дело о заготконторе. Но-о-о-о-о… залётные!
Сани резко дернулись и тройка лошадей, быстро набирая скорость, выкатила нас с территории аэродрома.

Я очень боялся, что меня девчонка горящим керосином обольёт.
После того как капитан, стуча в ставни, кричал:
— Тёть Маш, Лизка, смотрите, какую я вам радость привез!
Лиза — девчонка лет четырнадцати-пятнадцати, сначала недоверчиво вышла из калитки подсветить керосиновой лампой: кого же им чёрти принесли на ночь глядя, пока Мария Засипаторовна прикрывала ее старенькой курковой двустволкой. А узнав, бросилась ко мне на шею, с визгом: ''Лёшка, Лёшка, приехал!'', не выпуская лампу из рук, и эта ''летучая мышь'' билась мне по спине.
Поцелуйный обряд в полный рост. В двух экземплярах. Не сходя с места, в воротах затискали насмерть.
Суета. Бестолковый переполох.
Въехать тройке во двор мешали сугробы. И пока капитан мотался за своим самогоном и пельменями из оленины, мы с сержантом активно помахали лопатами, откапывая ворота. И всё равно капитан еле-еле в них въехал.
Но засады на этом не кончились. Капитальная конюшня была навечно превращена в дровяник, а в хлеву, утеснив козу, места для тройки не хватило даже впритык. Коренника пришлось ставить в сенях, накрыв попоной.
Дом был капитальный. Одноэтажный крестовой сруб из полуметровых брёвен. Под шатровой крышей. Четыре окна на улицу — рамы тройные. Общие сени с хлевом. Двор небольшой — так, пара саней встанет, хотя места вокруг не меряно, и народ строился, как хотел.
Удивило меня то, что под снегом во дворе оказалась деревянная мостовая.
— Откуда тут столько дерева? — спрашиваю сержанта, опираясь на лопату. — Округа же совсем лысая. Я с самолёта видел.
— По Оби сплавляют с верховий, — отвечает он, доставая кисет с курительной трубкой. — До того доходит, что устье забивают топляком. Потом все это льдом так схватит, что по весне бомбардировщик вызываем, а то подтопит — мама не горюй.
— Хватит вам двор откапывать, — капитан, обиходив лошадей, появился на крыльце. — К столу зовут. А покурить и в сенях можно — не так холодно будет.
Печь в дому стояла по центру, разделяя здание на три комнаты и кухню. Кухня там, где у печи зев. Из сеней попадаешь в ''залу'', где сейчас сидим. Из залы двери в комнату и кухню. А из кухни еще одна дверь в дальнюю комнату. Большая печь отапливает разом все помещения. А хозслужбы вовне пристроены. Интересная планировка.
Было жарко натоплено. Так, что сидели за спешно накрытым столом с расстегнутыми воротами, рассупоненные, без ремней и сапог. Валяных опорок и торбасов хватило на всех. Да и полы были застелены вязаными крючком пёстрыми половиками из старых тряпок. В крайнем случае, можно и босым походить.
Бабы, закончив суету, сели за стол обочь меня и все хватали за руки, мешая держать ложку, не говоря уже о рюмке. Но не отталкивать же мне их? Главное, они Фрейдсона признали за своего. А мне эти простые женщины нравились. Даже слегка пожалел, что Лизка мне сестра.
— Так вы, что же, самого Сталина видели? — ахнул сержант, увидев у меня на груди Золотую звезду.
— Как вас, — отвечаю. — Даже ближе. Разок даже чокнулись бокалами.
— И какой он?
— Одним словом: простой.
— Это ж, сколько у тебя сбитых? — интересуется Ваня-хант, разливая самогон по граненым рюмкам.
Дежурный вопрос к любому лётчику-истребителю. Я уже к этому привык.
— Девятнадцать, — привычно отвечаю. — Восемь лично и одиннадцать в группе.
— За это надо выпить, — влезает сержант. — Непременно за героя. Нашего обдорского героя.
Оттаяв от сосулек, усы у него оказались пегие. Глаза болотно-зелёные в желтую крапочку. И стрижка ''под ноль''.
— За героя потом будете пить, — отказала фрейдсонова мать. — Выпьем за то, что живой мой Алёшенька, а то я на него в прошлый год вторую похоронку получила. Как думаете: легко такое матери пережить?
— А первую когда? — спросил Ваня-хант из вежливости.
— В сороковом, когда он с финнами воевал, — влезла Лиза.
— За то и выпьем, чтобы все похоронки ложными оказались, — подытожил сержант, и все сдвинули рюмки со звоном.
Налили даже мелкой. Видно Засипаторовна Лизавету за взрослую держит.
Закусили солёной семгой и копчёным хариусом. Мочёной морошкой и брусникой.
Фамилия капитана оказалась Питиримов, по имени попа, который его отца крестил. По национальности он по отцу был хант, а по матери русский.
Сержанта величали Евпатий Колодный. Тот был из чалдонов. Коренной.
Тут и пельмени поспели. Вкуснотища! В московских ресторанах так не сготовят, ни за какие деньги.
Потом и я из сидора московскую ''белоголовую'' бутылку вынул. Что тут на трёх здоровых мужиков какой-то литр? Да еще под такую шикарную закусь? Бабы пили мало.
Гулеванили за полночь, периодически выходя покурить в сени. Сержант не забывал каждый раз круто посоленную корочку захватить кореннику в угощение.
Разговоры, как всегда при таких гулянках, наполовину порожние. Тут, в глубоком тылу, на Полярном круге, война казалась людям чем-то таким далёким. Пока ещё чуждым. Обычного течения жизни она не нарушала.

Проснулся поздно. Никто и не подумал меня будить.
Милиционеры уже уехали в свои Лабытнанги.
Лизавета пекла блины. Сегодня, оказывается, второй день масленицы.
Ладная, крепкая девка. Грудь высокая торчком. На кофте две заплатки — нанка сиськами протёрлась. Талия узкая и бёдра вполне зрелые. Глаза у нее зелёные. Волос блондинистый. Лицо простоватое, но очень милое и симпатичное.
— Где мать? — зеваю.
— На работе. Это я в школу не пошла. Какая может быть школа, когда брат-герой с войны приехал? А ты у нас в школе выступишь?
— Урок мужества, что ли провести?
— Ну, типа того.
— Проснемся — разберемся. Где тут умыться можно?
— В сенях. Как выйдешь: направо умывальник. Держи утирку, — протянула она мне вафельное полотенце.
— Сколько этому дому лет? — спрашиваю, возвратившись, отдавая полотенце.
— Почти сто, — отвечает девушка. — Что ему будет? Он же из лиственницы. Отец твой его купил, когда на матери женился перед самой революцией. Его, говорят, сюда надолго сослали.
— С чем блины будут?
— С топлёным маслом и еще мама обещала сметаны принести.
— Балуете вы меня.
— А кого нам еще баловать, как не тебя, — смеётся.
Полез в свои сидор и чемодан — доставать пока продовольственные гостинцы. Выкладываю нас стол. Куча впечатляет. Одна банка тушенки в сидоре пробита пулей. Вслепую. Пуля так в банке и осталась.
— Ну и зачем всё это тащил? У нас тут не голодное Поволжье, а севера. Тут, чтобы с голоду помереть, надо совсем безруким быть. — Упрекает меня Лиза.
— Так, что мне, в Москве все надо было бросить? Пропало бы.
— Прости, не подумала. А со стола убери все в угол на лавку. Мать придет, разберёт. Могу и сама разобрать, но ей это приятно будет.
Стопка блинов все росла.
— А за что ты звезду получил? А то меня все теребить будут, а я, как дурочка, ничего не знаю.
— Тебе как: своими словами или газету дать почитать?
— Так про тебя и в газете писали, — восхищается девушка. — Давай газету. Только не сейчас. После того, как блины поедим. А то руки жирные. А кого ты еще, кроме Сталина, видел из правительства?
Рассказываю, как нас награждали и про приём в Кремле. И кого из Политбюро и Правительства страны там видел.
И про сам Кремль, и про то, как его изуродовали маскировщики, чтобы немецкие бомбардировщики его не замечали.
И как меня, разутого и раздетого, обмундировывали в Центральном ателье для генералов.
Лизавета внимательно слушала. Вопросы задавала. Потом спросила:
— А помнишь?..
— Не помню. — Перебил я ее. — Ничего не помню, — развел я руками. — Понимаешь, я под новый год умер. На ровном месте. Я даже с неба без парашюта падал и то живой оставался. А тут… И через несколько часов, уже в 1942 году, воскрес. Но с тех пор ничего не помню, что было до нового года.
— Бедненький. Как мать-то расстроится.
— Вот я и думаю, как ей все это сказать? Да и про школу… Ума не приложу, как там выступать мне? Там же спрашивать будут: как я учился? И прочее… А я не помню. Я даже как фашиста таранил, не помню. И летать мне врачи запретили.
— Выпьешь? — спросила Лизавета, ставя стопку блинов на стол. — Настойка есть клюквенная.
— Выпью, — согласился я.
Вот так вот. Путано. Не связанно. Провёл я репетицию разговора с матерью моего тела.
А блины мы ели с привезенной мною сгущенкой, той самой премиальной от политуправления. Лиза, как все девочки, сладкоежка и была на седьмом небе от гастрономического удовольствия. Значит, не зря я этот хабар сюда тащил. Не зря от бандитов отбивал. Стоило хотя бы ради того, чтобы посмотреть на это счастливое девчоночье лицо.
— Поели. Теперь поработать надо. — Откинулась Лиза спиной на стену.
— Что делать будем? — подхватил я с готовностью.
— Баню топить. Вчера не до того было. А вообще-то положено гостя сначала пропарить, и уже только потом поить-кормить, спать укладывать.
— Дрова колоть? — предположил я.
— Разве, что щепу на растопку. Еще осенью накололи полный дровяник.
— А веники есть?
— Только берёзовые. Речники летом с верховий привозят, спекулируют по малости. Так, что пошли: твоя очередь воду таскать.
— Откуда?
— Колодец у нас свой: во дворе. Ватник в сенях висит. И переоденься во что-нибудь. Или ты теперь и воду носить будешь при параде в геройской звезде? — смеётся.
Когда мать вернулась с работы, баня была раскочегарена на полную мощность. Лиза, правда, не голышом, в полотняной сорочке до колен, хлестала меня, растекошенного на липовом полке и только срам прикрывшего простынкой, двумя вениками сразу. Качественно хлестала, гоняя горячий воздух буквально в сантиметре от тела, но, не используя веник в качестве розги.
— А тебя отхлестать надо? — гляжу на ее потное лицо, чтобы не смотреть на мокрую рубашку, облепившую девичью грудь.
— Не боись, мать отхлещет, — смахивает Лиза ладошкой пот со лба. — Она у нас в банном деле мастерица. Не то, что я.
— Еще как отхлещу, — пригрозила мать, приоткрывая дверь в парную. — Выгоняй отсюда гостя. Я сейчас к тебе сама присоединюсь. А тебе, Лёша, там, в мыльне, мочалку приготовила и ушат с тёплой водой. А ''банное'' мыло это ты привёз? У нас такого не было.

Пили чай, лакомясь настоянным на калине мёдом. Чай у матери в заготконторе продается без карточек, но только для тех, кто лисьи, да песцовые шкурки сдаёт. Ну, а кто шкурки сдаёт старается кладовщика задобрить, а то скажет кладовщик: остался только чай третьего сорта… А чай тут на северах валюта. За чай расконвоированные зеки, что хочешь сделают, а среди них разные умельцы попадаются.
Чувствовал себя после бани я как заново народившимся. Но не все коту масленица, бывает и Ильин день.
Хорошо, что все такие благостные поле бани. Легче было мне говорить самому родному для моего тела человеку горькие слова.
Мать после того, как я рассказал ей про свою амнезию, опечалилась.
— Что сказать? — промолвила она после недолгого молчания. — Скажу: слава богу, что живой остался и даже головкой не трясёшь, как другие контуженные. То-то вчера чуялось мне в тебе что-то чуждое. Будто и не родной ты мне. Но осмотрела я тебя в бане всего — мой это сын. Даже родинки в правой подмышке, которые вроде как целуются, когда ты рукой двигаешь, твои. С детства мне знакомые. И сердце твоё знакомо бьётся.
Вот так вот и решился основной вопрос философии в одной отдельной семье: что первично, а, что вторично. Материя, как то и положено в марксизме, победила.
— Откуда Лиза взялась, если в моей официальной биографии о ней ни слова, ни полслова? — спросил я, когда Лизавета по каким-то делам вышла в сени.
Мать подпёрла голову ладонью, поставив локоть на стол, и поведала с интонацией сказителя былин.
— Действительно ничего не помнишь, — констатировала. — А ведь сам игрался с ней, когда в отпуск после училища приезжал кубарями хвастать. Сестрёнкой называл. Ну, слушай. Отправила я тебя в казённый дом — училище твоё лётное, а сама осталась одна. В тридцать три года. Молодая баба еще, если сзади посмотреть, — усмехается. — И так получилось, что сошлась я с Маркелом Татарниковым, мастером-наладчиком в доках. Он как раз овдовел перед тем за год. Стали жить вместе. А так как он ссыльный к нам попал как вредитель, то брак мы не оформляли, чтобы твоей карьере не помешать. Вредно тебе в родственниках лишенцев иметь. Детей совместно, как видишь, не нажили. А Лизка — дочка его от первого супружества. Мамой меня зовёт, но я не мать ей, хотя за дочку держу. И люблю как дочь.
— А где сам Маркел твой, почему не вижу?
— И не увидишь. По осени пошли они на Обь артелью царь-рыбу промыслить на перемёт. На зиму балыков наделать. Да перевернулась лодка. Было их в ней шестеро. Выплыло двое. А как я выла, как выла… С работы приду, клюковки дёрну и сижу, вою. ''Маркелушка, голубь ты мой сизокрылый, на кого ты меня покинул. Возьми меня под правое крылышко''. Вроде жила — не тужила, а, оказалось, любила. Крепко любила я этого малоразговорчивого мужика. Твоего отца так не любила. Замуж пошла потому, как позвал. Я, сирота, с девочкиных лет в услужении по людям. Не девушка была. Кто меня из местных в жены возьмёт, не девушку? А отцу твоему не сколь баба, сколько бесплатная прислуга в дому нужна. Деньги у него водились. Дом вот этот купил. В школе инородцев арифметике учил. А так всё больше писал что-то, керосин жёг. И всё письма рассылал. Всё жаловался, что ему тут и поговорить-то не с кем. Чтобы на мне жениться, крестился он в Васильевской церкви. Я-то православная, а он жид. Сказали: низ-з-з-з-зя! Он и полез в купель. Был Лейба, стал Лев. Отчество осталось прежнее только — Агициевич. А я стала Фрейдсон. Налей клюковки, помянем Маркела и Лёву заодно. Всё крещёные души. Пусть Господь упокоит их в райских тенётах, хоть и не по заслугам их, а лишь по молитве нашей.
Пришла Лиза с корчагой парного козьего молока в руках. Возмутилась.
— Клюковку дуете. Без меня. Пока я козу за сиськи тягаю, вы тут бражничаете.
— Садись, — мать похлопала ладошкой по табурету. — Как раз отца твоего поминаем.
Выпили не чокаясь.
— Так, что там про моего отца дальше? — спросил я, только чтобы Маркела не обсуждать при Лизе. — Какой он партии революционер был?
Мать поняла меня.
— Анархист какой-то вроде. Но в авторитете. Письма ему часто писали, советов спрашивали. Газеты присылали. Книги. Пару раз какие-то мутные люди приезжали: деньги привозили, ружьё вот это. — Показала она рукой на курковую ''тулку'', висящую на стене рядом с патронташем. — В посылках частых папиросы асмоловские, какие у нас не продавали, чай английский заморским фруктом бергамот духмянистый, орехи, сласти восточные. Мне больше всего нуга лимонная нравилась. Уважали его на материке.
— Мацу не слали? — ехидничаю.
— Нет. Он вообще в бога не веровал. Верил в коммунизм, но как-то на особь. Не так, как большевики. Хорошо мы с ним жили, грех жаловаться. Ругаться он на меня, ругался, но, ни разу не ударил. А как я забеременела тобой, революция случилась. Царя сбросили. Тут Лёва весь покой и потерял. А как ледоход на Оби прошел, сорвался в Петроград первым пароходом. Оставил мне двести шестьдесят рублей на прожитьё и погнал. Он бы и раньше на собаках умчался. Да желающих везти его в верховья реки не нашлось. Пару открыток за всё время прислал, керенок три аршинных ленты, да детское приданое богатое на твоё рождение. Посылка эта еле к зиме до нас добралось. А потом и похоронка на него пришла, в восемнадцатом. Ты уже к тому времени ползал и гукал вовсю.
Мать улыбнулась своим воспоминаниям.
— Наказал он мне строго: если сын — назвать Ариэлем. А если дочь — то Эстер. Я его не ослушалась — муж же, как можно? Записали тебя по новому закону в управе Ариэлем, а крестили в церкви Алексеем, божьим человеком. Тебя все тут знают как Алексея. Так что не удивляйся.
— А как я в евреях оказался, если крещёный?
— При советах нас всех не по богам, как при царе, а по племенам рассортировали. По новым декретам. Я на жизнь прачкой зарабатывала. Так что… — махнула она рукой. — Комиссар наш поселковый ко мне куры строил. Из хохлов. Фамилия у него была смешная: Чернописько. — Смеется. — А я ему не дала. Как представлю — смех разбирает. Какая тут любовь? Вот он меня не как рабочую, а как батрачку-крестьянку записал при переписи. В отместку. И еврейкой сделал. Сказал: ''Раз у тебя дети жиденята, то и сама ты того же племени''. И штемпель поставил. А мне-то что? Хоть горшком назови, только под юбку не лазь. Не стала я, потом, ничего переделывать, тем более жаловаться. В двадцатые годы единственной еврейкой на всё село было выгоднее быть. Как заготконтору поставили, так меня туда сразу и взяли. Главный по заготконторам, который с Тюмени был, звался Аршкопф Роман Аронович. Сначала младшим счетоводом меня назначили. Потом и на склад поставили. Счетовод — служащий, а кладовщик — рабочий. Так и тружусь на одном месте. А Лёве в краеведческом музее отдельный стенд соорудили, как выдающемуся революционеру и герою Гражданской войны. Я им все фотокарточки его отдала, книги и оставшиеся от него рукописи, чернильницу медную. Думаю, не за грех тебе будет у того стенда сфотографироваться при полном параде. Глядишь, где и поможет в карьере.
Мать еще опрокинула рюмку клюковки, что-то напряженно думала и, не без внутренней борьбы, решилась.
— Но то всё дела прошлые. А нам надо сегодняшним днём жить. Я вам так скажу, дети мои… Вот вам мой материнский наказ. Пока у Лёшки отпуск, делайте мне внука.
— А-а-а-а… — только рот открыл я от изумления.
— Да. — Хлопнула она ладонью по столешнице. — Тебя убьют, нам хоть внук останется. Родная кровь. А мне надоело на тебя похоронки получать. Крайний раз, только-только по Маркелу отвыла, оплакала. Бац. Несут: ''Ваш сын пал смертью храбрых…''. Чуть сама концы не отдала. Думаешь, как это оно? Одно меня спасло — не верила я похоронкам. Ждала живого. Хоть безногого, хоть безрукого, хоть такого — беспамятного, но живого. А сейчас боюсь. Боюсь тебя обратно на войну отпускать. Но ведь не послушаешь же?
— Не послушаю, — твёрдо ответил. — Моё место на фронте. А эта звезда только сильнее обязывает.
— Вот и я о том, — горько выдохнула Мария Засипаторовна. — Сделаешь Лизке ребёнка и вали на свою войну.
— Да она мала еще, — возмутился я.
— Мала-а-а-а?… Я тебя в шестнадцать родила. И ничё… Вон какой здоровый герой получился — даже смерть не берёт. Правда, Алёшенька, в том, что третьей похоронки на тебя, даже ложной, я не переживу. Как бог есть, не переживу. Сделайте, дети, как я прошу. Уважьте. Мне хоть жить будет ради кого.
— Тебе лет-то сколько? — спрашиваю похожую на соляной столп Лизавету.
— Пятнадцать. В октябре исполнилось, — отвечает как робот. Без эмоций. А сама, то бледнеет, то краснеет, то пятнами идёт.
— Мать, я лётчик. Я и после войны в армии служить буду. Не вернусь я в деревню.
— У нас теперь город. — Лиза открыла рот.
— Да хоть столица, — бросаю в раздражении.
— А столица и есть, — не унимается девушка. — Столица Ямало-Ненецкого округа. Не хухры-мухры.
Но я уже переключился на мать.
— У меня в Москве теперь квартира отдельная. Комнату мою фашист разбомбил, так товарищ Сталин сам распорядился найти мне жильё. Дали квартиру в хорошем доме в самом центре Москвы. Я думал тебя туда забрать, — говорю матери.
— Не поеду я в твою Москву. Тут у нас в голодный год хоть рыба будет. А в вашем муравейнике, случись чего — сразу зубы на полку. Да и Лизку я не брошу. Она мне старость скрасит. Внука давай, а больше от тебя ничего нам не надо. Приводи в свою фатеру московскую столичную фифу, нам ее отсюда не видать будет. Ребенка только признай, когда родиться, чтобы Фрейдсоном был, сыном и внуком героев.
— Давай, мать, не пороть горячку, — ищу заполошно выход из столь неординарной ситуации.
— А когда ее пороть? Седни нас в покое оставили — матери утешиться, а завтра народ попрёт в наш дом как на первомайскую демонстрацию. Знакомые, а их у меня много — все же в заготконторе работаю. Улица наша так точно. Домой шла — уже спрашивали. Я и на работе три дня отпуска взяла. Так, что в покое нас оставят только на ночь. Вот вам и время внука заделать. Иль тебе Лизка не по нраву?
— Лиза нравится. — Не хочется мне обижать девушку, как бы всё не обернулось. — Девка она красивая. Не нравится мне, что меня рассматривают только как быка-производителя.
В ответ мать только хмыкнула.
— А ты о ней подумай, как следует. Сколько вас — ражих мужиков поубивает на войне? Даже в нашу глухомань похоронки идут на каждого второго. Не от кого рожать ей будет. Разве, что от селькупа — их в армию не берут. Лизка, а ты, что стоишь столбом? Что молчишь?
Та край скатерти теребит. Глаз не поднимает.
— Мама, я вашей воле покоряюсь, но я никогда не смотрела на Лёшу иначе, как на брата, — выдавливает из себя девушка.
— А теперь посмотри на него как на мужика. — Нажимает голосом Мария Засипаторовна. — Как на отца твоих детей. Всё. Решено. Спать будете вместе в дальней комнате за кухней. Идите уже. Мне поплакать нужно. Своих мужей помянуть.

13.

Отпуск мой больше напоминал командировку от Главного политуправления, разве, что без пайковой сгущенки. Те же митинги, встречи и беседы. Про войну, про фашизм, про то, почему врагу столько земли отдали? Чуть ли не полглобуса. Почему зеки не воюют, а сидят на шее у народа? Про всё дай ответ честному народу. И за себя ответь, и за товарища Сталина.
Хорошо, была у меня тренировка в Москве по таким мероприятиям, так, что справился.
Лизавета везде со мной под ручку, тигриным взглядом отваживая от меня конкуренток. Герой приватизирован.
Пришла в себя девчонка, осмелела. Во взгляде уверенность появилась. Но я-то помню, как в тусклом освещении прикрученного фитиля керосиновой лампы, в первую нашу ночь она мелко дрожала всем организмом и не давала с себя ночную сорочку снимать, зажав ткань кулачками у горла. А глаза зажмурив. При этом мне очень хорошо были видны ее бёдра и курчавый белобрысый треугольник в месте схождения ног, и тонкая талия с чуть наметившимся животиком, и умопомрачительная девичья грудь с мелкими коричневыми сосками.
Класть сразу в койку девочку в таком вздёрнутом состоянии, только портить. Аккуратно и ласково поглаживал ее по шелковистой коже, унимая боязливые мурашки. Пытался целовать плотно сжатые губы.
— Ты не хочешь ребенка? — шепчу в ухо, чуть покусывая мочку.
— Хочу, — шепчет. — Но боюсь.
— Давай сегодня просто поспим рядом. Привыкнем друг к другу.
— Я в рубашке останусь.
— Как скажешь.
— Свет погаси.
— Разве ты страшная?
— А причём тут страшная?
— Только с крокодилками спят в полной темноте, чтобы их не видеть. А на ощупь все бабы одинаковые.
Смеётся.
— Я красивая?
— Для меня, да.
Легли наконец-то. Целуемся даже.
— Лиза, Лиза, Лизавета… Ты совсем целоваться не умеешь, — шепчу.
— Я и не целовалась ни разу еще с мальчиками.
— А с девочками?
— Что я зечка, что ли, кобеляжем заниматься? — возмущенно шипит.
— А на яблоке или помидоре, что лучше, потренироваться не пробовала?
— Откуда у нас помидоры? Только солёные в банках. Они вялые и склизкие.
— А вот так тебе приятно?
— Да. Погладь там еще.
— Успокоилась?
— Да. Но давай сегодня ничего делать не будем.
— Просто так поспим?
— Нет. Ты меня еще погладь.
— А ты меня?
— Такой большой? Как он во мне поместится?
— Не сразу и не весь. Вот это место у тебя вообще-то безразмерное. Только пока оно сухое. А это плохо. Не сжимай ноги, я там поглажу. Не дрожи, ничего плохого с тобой не случится.
— Давай просто поспим. А то уже ночь глубокая, а завтра вставать рано.
— Уговорила. Туши лампу.
Здравствуйте, утром квадратные яйца. Но перетерпим. Важнее девочке на всю жизнь отвращения к сексу не привить.
Утром Лиза меня сама разбудила. Ошарашенная донельзя. Оказывается, решила она приласкаться ко мне, пока я сплю, и кончила на моей коленке. Теперь вся мокрая.
Тут я и сам возбудился не на шутку.
Приподнял девочку и посадил сверху, а наделась она уже сама, почти без крика. Скорее с удивлением.
А меня, после вчерашнего, надолго не хватило. Излился почти моментально.
— Я теперь женщина? — спрашивает с удивлением.
— Обязательно. Воды омыться от крови ты приготовила нам, женщина?
Весь день Лиза ходила как пыльным мешком приголубленная, прислушивалась к чему-то внутри себя. Но к ночи девушка была готова к новым подвигам. Вела себя в койке скромно, сдержанно, но нетерпеливо.
Если самого себя спросить: почему я на эту связь пошел? То самый честный ответ будет даже не в том, что девушка мне понравилась и неплохой получается отпускной роман. А в том, что, забрав у матери сына, я внуком восполняю, таким образом, ей потерю.
Утром, пока Лиза доила козу, мать выступила с неожиданным предложением.
— Тот денежный аттестат, что ты мне присылал, перепишешь на Лизу, когда она понесет от тебя. Дополнительный будет документ, если придется твое отцовство доказывать.
— Зачем его доказывать? — не понял я. — Я не отказываюсь.
— А если тебя убьют до того, как малыш родится. Я не дура, понимаю, что навязала тебе девчонку, но я не хочу, чтобы ты ее забирал с собой. Они мое утешение в старости. А ты свободен, в своей Москве, жениться на ком хочешь. Хоть на дочке генерала.
Тут Лиза пришла с молоком, и стрёмные разговоры мигом прекратились.
А потом и самые нетерпеливые визитёры пошли, с утра пораньше. И каждый думает, что именно я воюю с их родственником в одной части, хотя я лётчик, а их родственник понтонёр.
На второй день я сразу выдавал ''дежурную котлету'': воевал только в небе Москвы. Нигде в других местах не был. Так, что думайте, прежде чем вопросы задавать.
Мать меня отдергивала, что нельзя так с людьми… Я отбрёхивался тем, что их много, а я один. И у меня отпуск по излечению, а не для их развлечения.
Спас меня на четвертый день первый секретарь окружкома ВКП(б) Петр Иванович Гулин, пустив все такие встречи в организованное русло, а у наших ворот выставил милицейский пост — любопытных отгонять. С пониманием человек, с таким и работать приятно.
Ваня-хант примчался через неделю, привез самогона и мороженую оленью тушу в подарок.
— Три оленя, две яранги — это город Лабытнанги, — смеётся.
На этот раз он прибыл сам-один в санях, запряженных большим рысаком, из чего я сделал вывод, что на ночлег напрашиваться он будет к нам. И не прогадал.
Первый митинг у ''Дома ненца'' собрал огромное множество для Салехарда людей — почти четыре тысячи.
— Больше только в день объявления войны собиралось, — приметил товарищ Гулин и дал мне слово, как первому герою-ямальцу.
Хорошо, что я все формулы магического марксизма еще при вступлении в партию выучил. А о войне… Я стал говорить не о подвигах на фронте, а о госпитале, который забит под завязку обмороженными бойцами. Потому, хоть страна и готовилась к войне, но никто и предположить не мог, что на нас попрётся вся объединённая Европа и придётся призывать столько человек в армию. Фронту не хватает тёплых вещей. И если на нас — лётчиков всем обеспечивают, то до вашего брата — пехотинца не всегда доходит, а чаще всего не хватает.
И тут пошел партхозактив отчитываться перед народом.
— С июня 1941-го по февраль нынешнего года по Ямальскому району было подписано по государственному займу 210 тысяч рублей, — не то секретарь райкома, не то предисполкома зачитывал. Заранее подготовился. — Собрано 2550 штук теплых вещей — все отправлены в Фонд обороны. К тому же и в частном неорганизованном порядке жители Ямальского района отправляют посылки на фронт с тёплыми вещами, как родственникам, так и ''неизвестным бойцам'' с письмами.
— У нас в Новом порту, — отчитывался мужик рабочего вида, — 23 тысячи рублей собрано на строительство танковой колонны ''Омский колхозник''. Это не считая того, что новопортовские рыбаки вдвое увеличили улов обского осетра, муксуна, ряпушки, щёкура, который составил свыше 830 центнеров.
— У нас в колхозе ''Красная Москва'' ударница Марина Вэнго создала женскую ненецкую рыболовную бригаду. И мы докажем, что женщины Севера ни в чем не уступят мужчинам. И с самого начала вольёмся в движение двухсотников, — выкрикивала с каким-то остервенением девушка-нацменка.
— Кто такие двухсотники? — спросил я Гулина.
— О! Это такой важный почин снизу у нас. Двухсотники — это те, кто выполняет норму на сто процентов и больше. — Хвалится Петр Иванович, словно сам за каждого по две нормы выполняет.
Но тут нас перебил звонкий мальчишеский голос.
— Мы, комсомольцы-селькупы, зимой ловили куропаток, добывали пушного зверя. Все это мы сдали государству. Нам объяснили, что мех — это то же золото, за которое Англия продает нам оружие. Нам бы патронов побольше, а то над каждым трясёшься…
— Не только селькупская молодёжь заменила отцов и старших братьев на охоте. Наиболее отличились в этом комсомольцы Самойлов и Кугаевский из посёлка Яр-Сале. А в Надымском районе семнадцатилетняя девушка-ненка Вэла Опту добыла за зимний сезон 360 белок, перевыполнив взрослую норму на 150 процентов. Мы ее представили на почётное звание ''стахановец военного времени''.
— Я вам про наболевшее скажу: о бочкотаре. Железа не стало на обручи, выкрутились дедовским способом. Вязали обручи из тальника. Так тут другая напасть — недостаток леса на клёпку. И если с сухосоленой рыбой можно обойтись просто плетёными из того же тальника корзинами, то рыбу в рассоле куда складировать?
Другие не отставали и каждый о своём речи вёл. Народ внимал, несмотря на пятнадцатиградусный мороз. И, видно, что ему это интересно.
Так, что митинг получился отчётным и зачётным для местного начальства. Даже фотограф присутствовал. Начальство тоже желает иметь почётное звание ''гвардейца тыла''.
Самой трудной задачей для меня было отказаться от распития спиртосодержащих напитков с начальством после таких мероприятий. А зачем мне ребёнок, по пьяночке заделанный? Отговаривался, что врачи запретили на время лечения спиртное напрочь. Иначе потом в небо летать не пустят. Слава богу, сочли причину уважительной.

Ваня-хант, видать, живёт тут очень непросто, постоянно застегнутым на все пуговицы. Весь на юру, доступный всем ветрам и взглядам. По душам поговорить не с кем, чтобы так, без последствий. Его и так в Лабытнанги как в ссылку отправили, хоть и на повышение. На ''армейские деньги'' он полковник.
— А всё началось с заготконторы, — покачав головой на мою трезвость, хряпнул он стопку самогона. — Я тогда здесь, в Салехарде в лейтенантах служил, даже не в старших. Вдруг в городе стал по рукам ходить неучтенный сахар-песок. Много. А время было такое — еще карточки не отменили. Всех, кого можно обыскали. Мать твою и то трясли, все подворье обшмонали, хотя у нее репутация честнейшего человека. Всех протрусили — везде, что по бумагам, что по натуре — тютелька в тютельку. До грамма. Откуда спекулятивный сахар берётся? Без понятия! Дошло до Тюмени. Приехал оттуда целый старший майор и говорит мне: не раскроешь — пойдёшь в рядовые милиционеры, раскроешь — верти в петлицах дырки под вторую шпалу. И хрен бы я что раскрыл, если бы твоя мать не заметила, что свеженький, присланный с Тюмени, с Облпотребсоюза на вырост в местные начальники, молодой приказчик Лазарь Окунь, у каждого вновь раскрытого мешка с сахаром на ночь ставит ведро с водой. А утром ведро пустое. Потянул я эту ниточку и посадил почти весь Тюменский Облпотребсоюз. Они эту аферу с сахаром в двух десятках посёлков уже вертели и на том останавливаться не собирались. Печенье в ту же схему запустили и чай. Но там навар не тот. Всех на нары определил. И самого главного потребсоюзника — товарища Аршкопфа Романа свет Ароновича паровозом пустил. Только его у меня из рук НКГБ вынуло. Пошел Роман Аронович по этапу не как крадун-растратчик, а по пятьдесят восьмой статье, как троцкист, не разоружившийся перед партией. И потащил Роман свет Ароныч за собой столько народу по области и не только, что наши чекисты ордена получили за раскрытие особо крупного заговора.
— Но шпалу-то тебе дали?
— Дали. Но в Тюмень, как надеялся, не взяли. А тут в округе на меня стали со всех кабинетов косо смотреть. Каждый же в чем-то замешан. То, что в Москву осетровые балыки да муксуна чемоданами отсылают в Разпредупр, чтобы по ротации куда-нибудь в теплые края распределили, тут вообще почитается за мелочь. А балыки эти, как сам понимаешь, неучтенные нигде. В итоге кинули мне еще шпалу в петлицу и сослали за речку в Лабытнанги большим начальником, на железной дороге хищения искать. Мое счастье, что я еще нацкадр, русского давно бы уже замордовали.
— Ну, за твое хантыйское счастье, — поднял я рюмку с морсом чокнуться.
— А у тебя какое счастье? — повторил мой жест Ваня самогоном.
— У меня? Еврейское, какое же еще? — смеюсь.
— А что такое еврейское счастье?
— Еврей покупает яйца по рублю за десяток, варит и продает вареные по рублю за десяток. В чем гешефт? — спрашивают. Отвечает: во-первых, я при деле, а во-вторых, навар мой.
— У нас счастье лучше, — смеётся Ваня. — Наше счастье: украсть ящик водки, водку продать, а деньги пропить.
— Как дальше жить думаешь? — интересуюсь у одноклассника.
— Достиг я в карьере своего потолка. Выше, Лёша, меня уже не пустят. Жениться думаю, детей завести пяток, да и врастать в Лабытнанги. Место это, если подходить как к своему, очень даже неплохое. Опять же ''чугунка'' есть. Она работы будничной исправно подбрасывает.
— Присмотрел уже: на ком жениться?
— Есть. Как не быть? Хорошая девочка. Красивая. Коми по национальности. Только подарка необычного требует.
— Что требует?
— Иголку необычную, чтобы шкуры хорошо шила. А где я ее возьму, если по всей округе обычную-то иголку не найти. Это я тебе говорю. Я тут, что угодно найти могу, кроме того, чего вовсе нет.
— Подожди, — хлопнул я его по плечу и вышел в комнату.
Обратно вошел уже с парусной боцманской иглой в руках.
— Такая подойдёт?
— Лёша, благодетель! — взревел обрадованный жених. — Это откуда такая роскошь?
— По случаю досталась, — пожал плечами. — Такой иглой паруса сшивали в царском флоте. Владей. Тебе мой подарок на счастье.
— Проси, что хочешь? — бормочет Ваня, вертя большую бронзовую иглу в руках.
— От тебя? Самую малость: если меня убьют, то помоги матери оформить Лизиного ребенка, как моего законного сына.
— А ты, я смотрю, еще тот ходок. Когда только успел?
— Дурное дело оно нехитрое. Так получилось. Но о ребенке я должен позаботиться заранее.
— Можешь не беспокоиться. Чем могу всегда помогу.
Стукнула в сенях дверь — или мать с работы, или Лиза со школы.
Приложил я палец к губам.
Ваня понятливо закивал.

Отпуск в размеренное русло вошел. Лиза у кого-то достала коньки-снегурки, которые к валенкам привязываются и стали мы с ней завсегдатаями катка в городском саду. Заряжались энергией перед ночными ее тратами.
Погода устоялась. Минус пять где-то по Цельсию, а солнышко уже по-весеннему припекает. Местные говорят, что им лета не надо, оставьте такую погоду круглый год. И комфортно, и гнуса нет. А рыбу можно и из полыньи багрить. Хариус, к примеру, весной оголодавший на кусок портянки ловится исправно. А то и совсем голый крючок хватает.
По дому делать совсем нечего мужику. Дрова еще по осени заготовил Лизкин отец — на две зимы хватит. Разве, что двор весь от снега вычистил. Да воду таскал.
Подарки свои женщинам раздал. Мать особо иголкам обрадовалась. Сказала, что войну они теперь точно переживут.
Только белый оренбургский платок припрятал я до времени. И не прогадал.
На третьей неделе парить меня вошла в парную с вениками не Лиза, а мать. На мой недоумённый взгляд, она только перекрестилась и торжественно сказала.
— Слава богу! Снизошла до нас Царица небесная. Лиза четвертый день кровь не роняет, хотя должна была уже. Спасибо, сын. Уважил.
А потом на радостях меня так вениками отходила, что в мыльню я еле выполз.
Когда Лизавета приготовилась ко сну и стояла посередине жарко натопленной комнаты на оленьей шкуре босая в одной ночной сорочке, я ей на плечи накинул этот оренбургский пуховый платок.
— Мама сказала? — откликнулась догадливая девушка.
— Да. — Не стал я отпираться.
— Я не совсем уверена. Может быть просто задержка, — виновато улыбнулась Лиза.
— Тогда остаётся только усилить наши старания, — улыбнулся я.
— Я согласна, — потупила она взгляд. — А платок чудесный.

Все хорошее всегда кончается. Быстро кончается. Это неприятности длятся, чуть ли не вечно, хотя по календарю времени может пройти одинаково. Что поделать: особенность психики.
Вот и отпуск мой закончился.
''На дворе январь холодный, в отпуск едет Ванька-взводный. В небе солнышко палит, в отпуск едет замполит''. Ну, а так как я ни то, ни другое, то отпуск я провел в марте. Хотя для иной местности это суровая зима.
Отдохнул хорошо, грех жаловаться. Не только телом, сколько душой в обществе любящих меня людей. Именно так. Не столько уже тело Фрейдсона, сколько меня как совокупности тела и души. Меня настоящего. И я их полюбил. Особенно мать. Все же есть какая-то мистика между матерью и тем телом, которое она из себя родила.
Врач подтвердил Лизину беременность перед самым отъездом. И душа моя совсем успокоилась. Отдал я долг матери, который висел на моей душе тяжестью камня.
А Лиза ходила гордая. Особенно перед своими одноклассницами. Таскала меня по всем очагам культуры в городе, не выпуская из рук моего локтя. И в кино, и в разные дома культуры на самодеятельные спектакли и концерты. На последние особенно. Там все видели мою Золотую звезду, в отраженных лучах которой она купалась.
Что не любила Лизавета, так это танцы. Один раз сходили. Так она чуть не покусала тех женщин, с которыми я танцевал, кроме нее. А уж шипела ревниво…
Отвальную устроили мне в горпотребсоюзе. В него входила заготконтора, в которой работала мать. Инициатива исходила от нового председателя — Исаака Акмана, недавно присланного из Тюмени. Он, неведомо где, раздобыл шерстяное егерское белье, которое и преподнесли мне официально от потребсоюза как подарок фронтовику. Как и два литра водки, настоянной на кедровых орешках. Это с собой в дорогу. Как и тормозок с продуктами. Как и двадцать пачек хороших папирос.
Вот тут-то я второй раз за месяц оторвался выпить от души.
— Смотрю я на тебя, как лихо ты пьешь, и гадаю: это все евреи на фронте становятся такими пьяницами? — спрашивал меня тоже подвыпивший, но очень в меру, Акман.
— Исаак Сергеевич, — пожимаю я плечами, — кто как… от человека зависит.
— Ну-ну… Я тебе вот что хотел сказать. За мать не беспокойся. В обиду я ее никому не дам. Она и так на доске почёта постоянно висит. А когда снова выборы в горсовет будут, то я ее в депутаты выдвину. Заслужила. Лыхаим, — поднял он рюмку.
— Лыхаим, — поднял я свою.
Акман же устроил меня по блату на грузовой борт, который без пересадок летел до Москвы с аппетитно пахнущим грузом в адрес Центросоюза, который собирался открывать в столице коммерческий магазин с дарами природы со всех концов нашей необъятной страны. У нас этот рейс добирал ''карго до марки'', а так маршрут его был очень заковыристый по северам.
В предрассветных сумерках Лиза повисла на мне, впившись в губы пиявочкой, роняя редкие крупные слёзы из зажмуренных глаз.
— Боюсь тебя больше не увидеть, — пожаловалась.
— Не обещаю себя беречь в бою, милая. — Ответил ей серьёзно. — Ребенка береги. Вырасти человеком. Мне было очень хорошо с тобой.
Мать была довольна, что наше интимное прощание с Лизой около здания аэропорта видело много зевак. В свою очередь, она тайком мне сунула за отворот кожаного пальто лакированную бумажную икону Богородицы, с молитвой, написанной на обратной стороне каллиграфическим почерком черной тушью.
— Спаси и сохрани тебя, сынок, Царица небесная, — и накинула мне на шею черный шарф, который для меня вязала по вечерам.
Как ни не хотелось мне отрываться от своих женщин, но оранжевый Г-2 ''АвиаАрктика'' — сильно огражданенный ТБ-3 — на высоких лыжах уже прогревал моторы. Летчики-полярники ждать никого не будут. Даже героя.
В небольшом пассажирском салоне свободных мест не было и устроили меня в застеклённой передней штурманской кабине, под летчиками, которые в отличие от бедолаг на ТБ-3, что торчат по пояс наружу за слабеньким козырьком, имели теплую полностью остекленную кабину. Небесное братство в действии. Мне даже курить штурман разрешил. И пепельницу выдал самодельную из квадратной консервной банки от американского колбасного фарша.
Я естественно поделился дефицитнейшей и дорогой ''Герцеговиной флор'' от Акмана. Рассказал штурманский анекдот про пачку ''Беломора''. В общем сдружились.
— Сколько летим до столицы? — интересуюсь.
Штурман ответил, одновременно с удовольствием выдыхая ароматный дым.
— Расчётно: восемь часов. Но как погода себя покажет. Ветер если встречный попадется, то дольше. А если снегопад с пургой, то где-нибудь сядем, переждём. Чем хороша эта старушка — куда угодно сядет, лишь бы полосы хватило. Кстати, если тебе приспичит, то сортир за пассажирским салоном. Всё. Сейчас взлетать будем. Ты у нас кто?
— Ночной истребитель ПВО.
— Тогда тебе скучно будет. Наша птичка очень неторопливая. Хотя новые трёхлопастные винты прибавили слегка резвости.
Взлетели с восходом солнца.
Незабываемое ощущение: летишь…
Летишь…
Летишь…
И всё, что под тобой проплывает часами — всё твоё.
Твоя страна.
Такая большая и необъятная. Такая нуждающаяся именно в твоей защите.
К вечеру я должен быть в Москве.
А там на фронт. Другие долги пора отдавать.

Штурмана и лётчиков встречал на аэродроме в Кубинке ЗиС-101 с водителем, и отвозил их в ''Дом Полярника'' на Бульварное кольцо. Так, что меня весьма удачно по пути забросили на Пушкинскую площадь. А там до дома два шага. Отдарился бутылкой кедровой водки. Получил приглашение летать их бортом в любое время, когда мне приспичит. Кстати они, заодно, мне и литер отметили.
Дома как-то непривычно быть одному, но эта квартира уже воспринималась как мой дом.
Отзвонился комиссару в госпиталь и доложился о прибытии.
— Я пометил у себя в календаре, — сказал Смирнов, — так, что как приедешь, отмечу тебе отпускной лист.
А к началу комендантского часа завалился Коган с врачихами. На всю ночь. Наверное, на запах муксуна в моем чемодане. И медовой калины. Водку, правда, они с собой привезли. Точнее — спирт.
Хорошо посидели. Душевно. Хорошо иметь искренних друзей-приятелей.
Постелил я Саше с Машей списанные матрацы у батареи отопления на пол. И оставил их там вести половую жизнь. А сам задернулся шторой от них в алькове. С Костиковой. И Ленка оторвалась по-полной с согласием на все половые эксперименты. Соскучилась по мужской ласке, сразу видно.
Утром проснулся потому, как дверь хлопнула. Она у меня такая, как гаубица. Если просто захлопнуть. Гости ушли. Лёг дальше досыпать.
В Москве конец марта. Температура плюсовая, чуть выше нуля. Погода, как на картинах Саврасова. (Идея: надо Ленку в Третьяковку сводить — она там точно не была). Поэтому сегодня ни каракуль, ни шлемофон в дело не пошли — форсил в американской кожаной фуражке, гарнитурной с пальто.
Сапоги блестят — солнечные зайчики пускают. А то? Чистил я их настоящим довоенным гуталином, не ваксой. Подарок от матери на прощание. Драил и вспоминал добрым словом любящую меня женщину.
В госпитале все по-прежнему, только обмороженных бойцов стало меньше. Новых уже не привозят. В моей палате все новенькие, кроме сапёрного мамлея, которому еще пару операций на руки должны сделать. Вспомнил романс про ''старенький дом с мезонином''. Стало грустно. Дай им бог, всего доброго и не допусти злого.
По врачам и комиссарам раздал подарки в виде балыка муксуна каждому. Интересные такие балыки: голова, спинка и хвост. Остальное собакам скормили на Северах.
Отдал с благодарностью.
И приняли с благодарностью.
Предупредили, что дадут перевод в госпиталь ВВС в Сокольниках. Там меня снова полностью по всем врачам прокрутят. И мозголомы будут новые.
— У них там все требования гораздо строже. Так, что готовься, — закончил свою тираду военврач Туровский. — Выяснил своё происхождение?
— Выяснил, Соломон Иосифович. — И слегка подкорректировал версию, которую и выдаю этому слегка повёрнутому на еврействе человеку. — Отец еврей. Мать — еврейка, по крайней мере, по документам. Но мы все выкресты. Я тоже крещёный, как оказалось.
— Вей з мир! Так, что, выходит, ваш батюшка, был-таки из ассимилянтов?
— Этого не знаю. На стенде в городском музее написано, что он был видный деятель партии анархистов-максималистов. Погиб в восемнадцатом, как комиссар Красной армии. В Симбирске во время мятежа Муравьёва.
— Это я с вашим отцом мог и столкнуться. Я тогда там недалеко был. В Саратове.
Ну, да… столкнуться… полковой фельдшер и инструктор политотдела фронта — усмехнулся я внутри себя. Хотя… чего только не бывает на войне. И не только. Вчера Коган со смехом рассказал, что в ЦК зарегистрировано 216 человек, которые утверждают, что носили вместе с Лениным бревно на субботнике.
Ленка сегодня в ночь дежурила и упросила меня остаться. Шлялся по госпиталю до отбоя. Рассказывал раненым, как вкалывают люди в тылу. Для того чтобы фронт ни в чем не нуждался.
Шумская, как всегда, ночевала у Когана, и их комната в госпитале была свободна. Я торчал один в двухместной небольшой палате, метров десять квадратных. Две монашеские узенькие коечки. Платяной шкаф. Жестяная раковина с краном холодной воды. Стол, покрытый медицинской клеенкой. Два стула. Одно окно с жесткой шторой светомаскировки из черной крафт-бумаги.
Даже почитать нечего. Из книг только медицинские справочники, от которых у меня сводило челюсти. Я бы что-нибудь в охотку прочитал по психиатрии, учитывая близкое будущее знакомство с мозголомами в госпитале ВВС, но нет такого. Оставалось только дурью маяться, что я терпеть не могу.
Выключил свет. Поднял штору светомаскировки. Открыл форточку и стал курить. Накурившись, разделся и лег в Ленкину кровать.
Н-н-н-н… да, это не мой полуторный матрац на медных пружинах.
Довольно быстро, пригревшись, заснул.
Проснулся от прикосновения прохладного тела женщины.
Сразу стало жутко неудобно и тесно. А от стены, к которой меня прижали, веяло холодом.
— Знаешь что? — сказал я, пытаясь быть доброжелательным. — Утром возьмёшь у меня запасные ключи. И переезжай ко мне.
— Арик, мы только с детьми спешить не будем. Ладно? — согласилась Ленка, приласкивась.
А что? Как бабы говорят: ''хер на хер менять, только время терять''. В постели мы идеально подходим друг другу. И как я понял вчера: зрелая женщина это вам не девочка-подросток, которая не умеет еще доставить мужчине наслаждение и берет только юностью и свежестью. А то, что Ленка медицинский робот, так у каждого свои недостатки. Надо учитывать еще то, что она пробилась-то с социального дна только такой вот упёртой целеустремленностью. Уважать надо. Тем более не собирается она меня на себе женить. Ну, разве что в дальней перспективе…
А поза ''на боку'' оказалась вполне даже неплоха. И удовлетворённая врачиха быстро умотала дальше дежурить. Так, что мне удалось выспаться, несмотря на узость и жесткость койки.

Следующие две недели я ездил в Сокольники как на работу. От госпитализации отказался — нечего чужое койко-место занимать. Тем более, что паёк опять получил натурой, после того как сдал отпускной лист в кадры ВВС.
Утром пешком спускался по улице Горького до Манежной площади. На метро добирался до Сокольников. А там еще трамваем четыре остановки. И пешком по дикому парку. Во второй половине дня в обратном порядке.
В госпитале ВВС я ходил по кабинетам, сидел в очередях, сдавал анализы. Меня простукивали, просвечивали, вертели во все стороны, словно готовили в отряд космонавтов (вспомнить бы еще, что такое ''космонавты''?). А мозголомы как всегда желали странного. При этом врачи что-то неразборчиво писали в мою толстую уже историю болезни, но ничего мне не говорили. И это слегка нервировало.
А вот вечера были свободны. Гуляли с Ленкой, когда она не дежурила, по вечерней весенней Москве. По бульварам. Вдыхали вкусный весенний воздух. Даже в парк Горького добрались в выходной — посмотреть выставку трофейной техники. Ленка нашла там табличку с моей фамилией, и я увидел бомбер, который таранил Фрейдсон. Точнее, что от него осталось.
Неугомонная Костикова нашла в парке ''холодного'' фотографа и заставила меня у останков этого бомбардировщика сфотографироваться.
— Матери фотку вышлешь, — убеждала. — Если самому — на память, такая не нужна.
А ночью… Ночами у нас как бы медовый месяц настал.
Но война войной, а обед по расписанию. Половину денежного аттестата я перевел Лизе, как то и обещал матери в день отлёта. Ленка знала, что у меня скоро будет ребенок в Салехарде. Сам ей об этом сказал. Но отнеслась она к этому спокойно.
— Если мужик кобелино, то это на всю жизнь, — смеётся.
Жизнь пошла практически семейная. Готовка на мне. Стирка на ней. Ленка действительно енот-полоскун. Пришлось вешать дополнительные веревки в ванной.
Но свои вещи она ко мне перевезла только через две недели плотной совместной жизни.
Культуртрегерской программы по моей задумке не получилась. Третьяковка и большинство столичных музеев находились в эвакуации. Зато в подвале моего дома работал цыганский театр ''Ромэн''. И один вечер мы с Ленкой провели там.
С билетами помогла комендантша. Так как я хотел на сборный концерт, а не на ''серьезную'' пьесу, которые тут ставил знаменитый Михаил Яншин. А концертные билеты неожиданно оказались в дефиците.
А вообще было удобно. Не одеваясь в верхнюю одежду, не связываясь с гардеробом, просто спуститься в подвал и всё.
Ленка опять пошла в форме, сделав исключение только для туфелек и тонких чулок. Возможно, у нее и не было приличного платья для похода в театр. Я не стал копаться в женских комплексах.
Она так гордилась моими наградами, словно мы их вместе заработали. И еще тем, что она военный врач.
Посмотрев в большое зеркало театрального холла, я вынужден был констатировать, что мы красивая пара. Именно в форме. Синий низ, зелёный верх. Молодые, стройные, утянутые ремнями.
Буфет театральный был бедный, но шампанское наличествовало.
Обратно, когда поднимались по лестницам, Ленка всю дорогу пела понравившейся ей цыганский романс.

Соколовский хор у ''Яра''
Был, конечно, знаменит.
Соколовская гитара
До сих пор в ушах звенит.

Всюду деньги, деньги, деньги.
Всюду деньги, господа.
А без денег жизнь такая
Не годится никуда.

Мне также концерт очень понравился. Как очищающие душу струи, после всех унылых походов по врачебным кабинетам. Зажигательно. Энергично. Позитивно.
Ленка замолчала только у двери квартиры. Потом выдала уже в дверях.
— Надо Когана на них натравить, чтобы они в госпитале пели. Раненые быстрее выздоравливать будут.
Ленка сладко спала, утомлённая мною. А мне сон не шёл.
Странно выходит всё в моей жизни. Удивительно, что никто из темного прошлого ещё не претендует на меня, ни с обязательствами, ни с долгами. Всё разворачивается вне моей воли, а я только соглашаюсь с этим. Как говорится: логика обстоятельств сильнее логики намерений.
Я почти влюбился в красивую девочку Соню, но она отвергла меня.
Лизу, если говорить начистоту, под меня подсунула мать.
Ленка сама меня выбрала, а не я ее.
На фронт надо. На фронт. Там я хоть и буду встроен в новую логику обстоятельств, но буду свободен в логике своих намерений. Они там совпадут.
Лишь бы мне разрешили летать…

А вот летать мне не разрешили.
''Не годен для лётно-подъёмной работы''.
И стук печати на приговоре.
Потребовал объяснений у комиссии, настаивая на том, что я абсолютно здоров, руки-ноги-голова на месте. Интеллект сохранен.
— Вы сможете прямо сейчас управлять самолётом? — спросил военврач первого ранга, сидящий по правую руку от председателя.
— Нет. — Честно ответил — Но любой лётчик осваивает новый тип машины заново. Освою и я. — Настаивал. — Осваивал же раньше.
— Рентген показал у вас странное затемнение между полушариями мозга. — Спокойно, как на лекции, разъяснял мне председатель комиссии диввоенврач Левит. Главный хирург Московского военного округа, как меня заранее предупредили. — А голова орган тёмный, во многом еще неизученный, несмотря на целый исследовательский Институт мозга в нашей академии. Что с вами может произойти в следующую минуту, ни один врач не возьмётся предсказать. Вы можете служить. Даже в действующей армии. Но на земле. Водить сложную технику вам противопоказано. Единственное, что мы можем для вас сделать, уважая ваш статус Героя Советского Союза, это провести ещё одну экспертизу через год. Согласны?
— Согласен, — расстроено отвечаю.
А что еще остается? Академик строго предупреждал не конфликтовать.
— Молодец. Мы не сомневались в том, что вы мужественный человек. И найдете ещё себя в жизни, — улыбнулся диввоенврач, встал и через стол пожал мне руку.
Гулял по аллеям весеннего Сокольничего парка. Жалел себя. Точнее свои рухнувшие надежды стать не хуже Фрейдсона, не посрамить его фамилию, чтобы я мог без стыда носить его Золотую звезду. Опять логика обстоятельств оказалась сильнее логики моих намерений. Эх… ''Апрель, апрель, звенит капель…'' Земля весне радуется, в лесу щепка на щепку лезет, а я разнюнился. Тоже мне офицер-герой.
Взял себя в руки и поехал отвозить бумаги в кадры ВВС.
Но вечером в окружении Когана и наших подруг надрался в лохмуты. Пел с остервенением.
— Чому ж я не сокил, чому ж не летаю… За что ты, боже, у меня крыла отнял… Я б землю покинул и в небо злитав…
И друзья пели вместе со мной. Сочувствовали. Среди лётчиков появились первые дважды герои.
Утром Костикова отпаивала меня какими-то противными микстурами, но похмелье сняла как рукой.
Поцеловал ее руки и сказал.
— Ты добрый доктор похметолог.
— Но только сегодня, — строго сказала военврач Костикова и пригрозила. — Станешь пить — брошу тебя.

Неприятности на этом не кончились. В ВВС сменился командующий. Генерал-полковника Жигарева, который Фрейдсона знал лично еще по Китаю, сменил генерал-лейтенант Новиков, который мою тушку вроде как не знал. Новиков воевал в Ленинграде, но с начала февраля 1942 года исполнял должность первого заместителя Жигарева. Замещал, замещал… и подсидел. Жигарев с понижением в должности был отправлен командовать авиацией Западного фронта.
Получив у полковника Никитина — ответственного за формирование и укомплектование в штабе ВВС Красной армии, направление на продолжение службы в инспекцию ВВС, я пошел жаловаться командующему, напомнив ему, что генерал-полковник Жигарев обещал мне переобучение на штурмана.
— Мне плевать, что там тебе обещал Жигарев, — в раздражении высказал генерал-лейтенант и добавил несколько матерных конструкций. — Нынче командующий я. И будешь ты выполнять приказ, как положено старшему командиру Красной армии. Ясно!
— Ясно, товарищ генерал.
— Ну, давай, что там у тебя? — прочитав направление, Новиков усмехнулся и поправил ладонью свою и так безукоризненную прическу. — Только избавились от Василия Сталина, понимаешь, тот поехал на фронт полком командовать, а заменить некем, чтобы авторитет такой… сразу зримый был. Директоров заводов нагибать. А тут герой под руку подвернулся. Зайди снова к полковнику Никитину и скажи, что я это назначение отменяю.
Душа встрепенулась в надежде, но ее командующий ухватил за крылья и заземлил.
— Я тебя направляю в Баку, принимать американские самолёты. Я помню тебя по войне с белофиннами. Ты хороший разведчик, наблюдательный и памятливый. В общении с союзниками это пригодится.
— Товарищ генерал, зачем мне тёплое место у моря, если у меня только одно желание: фашистов бить. В тылу скучно. Это я в отпуске осознал.
— Место, капитан, это не тёплое, а жаркое. Как по окружающей температуре, так и по отношениям с союзниками. Жестче с ними надо. Ты идеально подходишь. И по воинскому званию, и по наградам, и по партийности. Да и что греха таить — по национальности. Понятно?
— Понятно.
— Ну, раз понятно, то свободен, — напутствовал меня Новиков.
Я развернулся и пошел к дверям кабинета, но был остановлен командующим.
— И это… должность там подполковничья, — подсластил он пилюлю.
Выйдя на улицу, я обогнул здание Народного комиссариата обороны, занимавшее целый городской квартал, и прогулочным шагом вышел с обратной стороны этой громадины к знакомому Бюро пропусков Главного политуправления.
— Товарища Мехлиса сейчас нет в Москве, — ответил мне в маленькое застеклённое окошечко младший политрук.
— А товарищ Щербаков?
— По какому вопросу?
— По личному.
— Товарищ капитан, вы же понимаете, чтобы беспокоить таких людей, надо иметь веское основание, — ехидно улыбается местный Цербер.
В ответ я вынул пистолет.
Политрук ощутимо напрягся, даже побледнел.
Я перехватил пистолет за ствол, чтобы была видна рукоять.
— Расслабьтесь и прочитайте, что написано на наградной табличке, — предложил я.
Внутрь меня не пустили, но вызвали ко мне начальника секретариата Мехлиса.
Спустившийся по лестнице старший батальонный комиссар, внимательно меня выслушал и посоветовал.
— Товарища Щербакова сегодня здесь не будет. Попробуйте поймать его либо в Совинформбюро, либо в Московском горкоме партии на Старой площади.
В МГК партии я попал по предъявлению партбилета. Вот так вот простенько и со вкусом. Никаких особых пропусков. И на входе простой милиционер.
Щербаков был на месте и принял меня, не заставляя долго ждать в приёмной.
— О! На ловца и зверь бежит. Я тут тебя не один раз вспомнил. Садись. Чай будешь? — радушный хозяин кабинета пожал мне руку.
Чай с лимоном, сахаром и неистребимыми в Москве сушками принесла непосредственно технический секретарь Щербакова — строгая дама лет сорока пяти в мужском пиджаке, про которую так и хочется сказать ''товарищ''. Для полноценного образа ей не хватало заломленной папиросы в углу рта.
— Товарищ Фрейдсон, опираясь на вашу судьбу, мы собрали по столичным госпиталям три десятка подобных вам лётчиков-командиров и создали при Высшей партийной школе шестимесячные курсы комиссаров полков. Авиационных полков. Они уже месяц как учатся. Так, что если у вас с врачами всё по-прежнему, то предлагаю вам присоединиться к ним.
— Те же яйца, вид в профиль, — отвечаю. — Новиков предлагает мне Баку и тесное общение с союзниками. Вы — учёбу. Что там, что тут — тыл. А я напросился к вам на приём в надежде, что вы поможете мне попасть на фронт.
— Я и предлагаю вам фронт, — Щербаков снял и протер очки куском замши. — Но через пять месяцев. Вы же должны обучиться методам партийно-политической работы, иначе какой из вас будет политработник? После окончания курсов получите направление на фронт в авиационный полк комиссаром. И соответственно переаттестация будет на политическое звание. А миссии в Тегеране и Баку даже не входят в список частей действующей армии. По большому счёту, все военно-дипломатические миссии — это тупик. До конца войны оттуда не вырваться.
— Товарищ Щербаков, разве будет пользоваться уважением у летчиков нелетающий комиссар?
— А где нам на все полки взять летающих комиссаров? — выставил свой аргумент крупный партийный деятель. — И до войны многие комиссары имели квалификацию только лётчика-наблюдателя. Считай — пассажира. А сейчас авиаполков стало намного больше, чем было до войны. Приходится партийных работников с гражданки задействовать. Ну и сам посуди: для летчиков-сержантов, коих сейчас большинство, разве не авторитет капитан ВВС, сбивший девятнадцать самолетов, герой Союза?
— Но не все же герои.
— Не все… Один ты. Но из бывших истребителей никого нет со счетом меньше пяти сбитых машин. У двоих только по три. А из бывших бомбардировщиков — лиц, имеющих менее двадцати пяти боевых вылетов. А по новому положению за сто боевых вылетов бомберам положено героя давать. Так что, товарищ Фрейдсон, если вы согласны на мое предложение, то вот вам бумага, ручка и чернильница: пишите заявление.
— Что писать? — спрашиваю.
Щербаков диктует.
— Первому секретарю МГК ВКП(б) товарищу Щербакову. Заявление. Прошу вас направить меня на курсы комиссаров авиаполков при ВПШ ЦК ВКП(б) в виду того, что врачи запретили мне летать по состоянию здоровья. Подпись: Герой Советского Союза капитан ВВС Фрейдсон и инициалы не забудьте. Партийный билет номер… спишете со своего билета. И сегодняшняя дата.
— Что дальше? — спрашиваю, протягивая готовое заявление.
— Дальше ждите, вас вызовут. Всё, что могу сделать для вас в данных обстоятельствах. И помните: если сдадите все зачёты на отлично, то аттестуем вас на ранг выше вашего сегодняшнего воинского звания. И, как вам известно, должность ''комиссар полка'' — это категория полкового комиссара. Есть, куда расти прямо на фронте.
Встал. Протянул мне руку для пожатия.

14.

Удивительно, но в управлении ВВС меня легко отпустили в другое ведомство.
— Одним контуженным больше, одним меньше — там не принципиально, — ехидничал интендант, собирая мне ''приданое''. — Не то, что у нас. У нас в экипаже даже один контуженный — перебор.
Встал на особый учёт в ГлавПУре. И стал как бы слушатель. Жизнь курсантская.
Из плюсов такой жизни — столовая в ВПШ оказалась намного лучше военторговской столовой в политуправлении. Вроде и меню одинаковое и набор продуктов тот же, но готовили намного вкусней, да и порции были несколько больше.
Обычная учеба там также не прекращалась. Учились рядом с нами люди из кадрового резерва партии. Будущие секретари райкомов и обкомов. Косили на нас глазом и не признавали за ''своих'' — петлицы у нас пока не малиновые, а голубые и звезд пока на рукавах нет. Это не декларировалось, но чувствовалось.
А вот преподаватели отнеслись к нам с полной душой. Готовы были терпеливо разжевывать нам непонятное, пока не уясним.
Без меня группа прошла краткий курс марксистско-ленинской философии и уже сдали зачет. Так, что начал я с ''хвостов''. Благо моя фотографическая память после отпуска никуда не делась. Мог цитировать учебники страницами.
Основной предмет ''партийно-политическая работа в войсках''. Дополнительный — ''военная психология''. И начали изучать неожиданно с бумаг — чем будем отчитываться в своей будущей работе. Учиться писать ежедневное политдонесение в вышестоящий политический орган.
Командир пишет боевое донесение.
Комиссар — политическое донесение.
Уполномоченный Особого отдела — оперативное донесение.
Каждый божий день.
И что они там пишут, друг другу не показывают. Не имеют такого права.
С удивлением узнал, что оперативный уполномоченный Особого отдела по полку находится в дисциплинарном подчинении у комиссара полка. Именно поэтому в войсках им присваивают политические звания. С самим Особым отделом дивизии или корпуса они находятся в ''оперативном подчинении''. И, главное, рост в званиях полковых особистов находится в прямой зависимости от полковых комиссаров. Не подпишет комиссар представление — и всё. Перебить может только сам нарком. Его слово заднее. Но кто же из здравомыслящих людей к наркому полезет из-за какого-то полкового уполномоченного?
Но вот выстроить правильные отношения с Особым отделом — одна из основных задач комиссара полка. Да, комиссар полка имеет право дисциплинарно наказать уполномоченного, но всегда ли это стоит делать? И шел разбор конкретных случаев из практики.
Вообще много времени было уделено практическим вопросам. Тому с чем мы столкнёмся в полках.
Учились интенсивно с раннего утра до позднего вечера. Преподаватели менялись, а мы всё те же. Голова пухла даже у меня с моей-то уникальной памятью.
Первым отсеялся хромой майор, староста нашей группы. Не потянул он такого интенсива. Ушел в военпреды на завод в Горьком, строившим ЛАГГи.
— Там хоть одни железки да деревяшки. Всё знакомое, — сказал нам на прощание. Как бы извиняясь за свою слабость.
Никто нас в группе насильно не держал. Любой мог уйти в любое время. Другое дело. Что тем самым он себе карьеру закрывал. Но как сказал товарищ Щербаков на общем собрании группы после вторых зачётов.
— Комиссаром нельзя стать по принуждению.
Старостой назначили второго нашего майора, который Кенигсберг бомбил в самом начале войны. Осенью он неудачно сел на вынужденную, весь переломался и после полгода по госпиталям валялся. Этот был волевой мужик. Готов был выдержать всё, но прорваться в карьере. И старостой он был строгим, как старший по званию во всей группе.
Вообще группа была подобрана хорошо образованная для ого времени. Один я без среднего, но зато со звездой. Фрейдсоновский диплом Салехардского техникума, по большому счету, в Москве разве, что за ФЗУ сойдёт. Хотя трехгодичное лётное училище можно с натягом засчитать за реальный техникум. Так, что не выбиваюсь из коллектива.
Люди все в группе из авиации, склонные к технике, а тут сплошь гуманитарные дисциплины, в которых свои тонкости. Поняли это быстро в занятиях ''вопросы на собрании''. Каждый из нас вел занятия по выбранной теме партийного или комсомольского собрания, а преподаватели скопом изображали ''народ'' и задавали стандартные каверзные вопросы, которые мы обязательно услышим от бойцов. Как сказали нам, вопросы эти были собраны из реальных политдонесений.
И вот уже в конце мая прихожу домой в двенадцатом часу ночи, как обычно, злой, голодный, а дома участковый сидит с комендантшей и на Ленку протокол сочиняют.
Ленка вся в соплях.
Прохожу в комнату, не снимая кожаного плаща и фуражки.
— В чём дело? — спрашиваю. — Какие претензии у вас к старшему начальствующему составу Красной армии?
— Это кто? — спрашивает участковый у комендантши.
— Хозяин квартиры, — отвечает, не глядя на меня.
— Дамочка у вас, гражданин, без прописки проживает, — сообщает мне сержант милиции — два синих кубаря в лазоревых петлицах. Пожилой уже мужик. Из простых патрульных, видно, поднятый на должность кадровым голодом.
— Не дамочка, а военврач третьего ранга, — поправляю его строго. — Вы не на бандитской малине. Посему предлагаю перейти на русский язык без блатных лексиконов. Милая, чай поставь, — это я уже к Ленке обращаюсь. И опять к участковому: — Так какие претензии у вас лично к военному человеку, старшему командиру, служащему в московском госпитале и прописанному в посёлке на станции Ухтомская в ближайшем Подмосковье?
— Это до войны было так можно. А сейчас нельзя. — Отвечает сержант милиции. — Инструкция новая. Вынужден задержать не прописанного человека до выяснения.
— Выяснения чего? — напираю.
— Личности и прочих обстоятельств.
— Читать умеешь?
— А как же?
— Читай, — я вынул пистолет и сунул ему табличкой под нос.
Того от пистолета как магнитом оттолкнуло.
Торопливо выкрикнул испуганно.
— Товарищ командир, вы же должны понять — служба.
— Не вводите службу в административный восторг. Что требуется, чтобы выполнить вашу инструкцию? Личность военврача третьего ранга Костиковой вы уже, как я вижу, установили. А забрать ее может только комендантский патруль. Ибо ваш нарком нашему больше должен.
Сержант милиции хотел было активно мне возразить, но вовремя вспомнил, что нарком обороны нынче сам товарищ Сталин и заткнулся.
— Прописать товарища врача на этой площади, — выдавил он, наконец, из себя. — Тогда будет жить законно.
— Какие для этого нужны документы? — напираю, кую пока горячо.
— Справка с работы, выписка из домовой книги по месту старой прописки, ваше заявление, что просите прописать. И резолюция коменданта, что она не против.
— А что? Вы можете быть против? — собрал я брови к переносице.
— Нет. Нет. — Испуганно встрепенулась комендантша. — Я не против нисколько.
— Вот и хорошо. Теперь идите, ибо я страшно голоден и устал. Соберем бумаги, тогда и приходите.
— Ещё требуется личное присутствие в паспортном столе самого приписываемого, — добавил сержант на ходу, пока комендантша за рукав волокла его на выход.
— Мы придём, — пообещал я.
Когда за властью закрылась дверь, Костикова всхлипнула.
— Это всё она, стерва, меня выжить отсюда пытается.
Обнял девушку. Погладил по волосам.
— Всё будет хорошо. А теперь покорми меня тем, что долго не готовить. Жрать хочу как из пушки.

Прописали Ленку быстро и без препон. Даже заранее приготовленная шоколадка не понадобилась. Лето уже вступило в полную силу, и ходил я в хлопчатобумажной гимнастёрке, сверкая звездой.
На занятиях нас не жалели. Гоняли в хвост и в гриву. Пусть не полный курс политического училища, тем более Ленинской академии нам вкладывали, но на нас обкатывали новую программу повышения квалификации политработников батальонно-полкового звена. Товарищ Щербаков считал, что если у нашей группы всё получится, растиражировать этот опыт по стране.
В июле немцы попёрли на Сталинград с целью отрезать Красную армию от снабжения Бакинской нефтью. Полезли на Кавказ.
Продолжалась ''мясорубка'' в Воронеже.
Но почему-то наши преподы считали (или их так сверху настроили), что немцы жаждут повторить прошлогодний поход на Москву. И видели главную битву будущего под Ржевом.
12 июля создали Сталинградский фронт. Нас по-тихому предупредили, что почти вся наша группа, кроме бомбардировщиков, пойдёт туда после экзаменов в августе. Дали список авиаполков, где есть или будут плановые вакансии комиссаров.
Я, вспомнив восторги Гетмана, выбрал Н-ский штурмовой авиаполк, летающий на Ил-2. мне всё равно где комиссарить, а штурмовики всегда на острие удара. Их работа зримо видна с земли. Легче получать подтверждение от пехоты.
Все шло хорошо, я уже потихонечку готовился к отъезду, как вдруг меня как мешком из-за угла: Ленка сделала аборт. В своём госпитале. Оперировала ее Шумская, та давно руку набила на таких операциях еще студенткой на товарках.
Вот никак не думал, что меня это так достанет.
Ленка оправдывалась агрессивно.
— Ты сейчас убежишь на фронт, а я? Что буду делать я и на что жить? Когда меня уволят из армии на пятом месяце беременности, и я сяду на шею родителям на две их рабочие карточки. С младенцем. Так на их шее две девки несовершеннолетние уже сидят. После иждивенческой корточки в декрете пойду я в гражданскую больничку, где и оклад меньше и за шпалу не заплатят, и пайка командирского нет, а вкалывать придётся также. Никаких детей до конца войны. Потом хоть пятерых.
Правда, к моему отлёту мы помирились. Но я был рад, что уезжаю. Терпеть, как раньше, медицинские разговоры за столом не было у меня уже стимула. Меня забраковали как отца и, по большому счету, как мужчину. Приняла решение прервать беременность Костикова самостоятельно и со мной даже не посоветовалась. Поставила перед фактом. Фактом того, что беременность уже была.
Сдал я все зачёты и экзамен на ''отлично'', и был аттестован на батальонного комиссара.
Староста наш получил в петлицы три шпалы старшего батальонного комиссара. Наш майор был рад и не скрывал этого.
Наш единственный лейтенант — старшего политрука сразу.
В основном группа состояла теперь из старших политруков — их всех на фронт. Остальные, которые не отличники, аттестованы вровень со своими воинскими званиями. Старших лейтенантов, которые стали просто политруками, отправили принудительно в запасные авиаполки. Как ни возмущались они, им один ответ: ''Там тоже комиссары нужны''.
— Все возмущения обратите на себя, товарищи. Надо было лучше учиться, — прочитал нам проповедь куратор.
Выпуск торжественным не был. На фронте кризис — не до праздников. Общую фотографию выпуска сделали, и скромно отметили событие всей группой в ресторане гостиницы ''Москва''. На слушательскую стипендию особо не разгуляешься.
В последнюю августовскую ночь вылетел я в Сталинград. В ''Дугласе ДС-3'' со мной летели еще шестеро наших выпускников. Я был старший по званию и ответственный в группе. Избавился от хвостов только в Политуправлении Сталинградского фронта.
Когда прощались, мне напомнили, что я уже был пассажиром в небе четыре раза.
— Так что, Ариэль Львович, вы вполне сможете летать наблюдателем или воздушным стрелком — в лётный стаж, кстати, это идёт.

— Всё, товарищ капитан, дальше не поедем, мотор закипел, — состроил виноватую рожицу потный водитель. — Мне тут стоять долго не улыбается. Могут лаптежники налететь в любую минуту. Вон девчонка-регулировщица на перекрестке стоит. Попроситесь, может к кому и подсадит.
Встали мы почти на Т-образном перекрёстке. Дальше дорога — накатанная, разбитая в пыль, грунтовка, направо вела к переправе, налево в степь. На противоположном берегу вдоль Волги вытянулся Сталинград. Над городом витали дымы. Что-то сильно горело. Доносились звуки артиллерийской канонады. По реке туда-сюда сновали буксиры, тянущие за собой кургузые баржи. Туда с солдатами, тюками и бочками, обратно с солдатами же, но перевязанными белыми бинтами. Разгрузившийся транспорт торопливо забирал раненых и стремился как можно быстрее покинуть переправу. Бомбили ее часто.
На небольших холмах стояли редкие зенитки с тонкими стволами.
Ближе к дороге автомашины со счетверенными ''максимами'' на тумбах в кузове. Возле них копошились девчата. Что меня удивило — в юбках. На ногах короткие брезентовые сапоги.
— А если проголосовать самостоятельно? — спросил наудачу.
— Не возьмут. — Уверенно заявил водитель. — Запрещено нам левых пассажиров брать. Да и госпиталя все в другой стороне, — махнул шофёр рукой куда-то в сторону. Куда мне не надо.
Строгая регулировщица в синем берете на рыжих кудряшках, после проверки моих документов (особо внимательно она рассмотрела геройскую книжку), отослала меня обождать к зенитчикам. Будет оказия — позовет.
Так и сделал. От нашей машины надо отойти подальше, так как там полный кузов 50-килограмовых авиабомб. Ехал — не боялся, а сейчас что-то задрожало внутри.
Жизнь — она такая непредсказуемая. А я, дурак, радовался в штабе фронта, что нет нужды ждать на жаре машину из полка. С оказией доеду. А что на полуторке — так я не привередливый.
Невдалеке стояла грузовая трехосная машина, в кузове которой установлен счетверенный зенитный пулемёт ''максим'', прикрывавший переправу в город. Сталинград весь на правой стороне Волги. Я с зенитчицами — на левом берегу.
И аэродром моих штурмовиков, к которым я приписан комиссаром, тоже на левом берегу. Километрах в десяти отсюда. Пешком на жаре особо не дойдешь с грузом-то. Чемодан, большой вещмешок американский и скатка кожаного пальто.
Девчата-зенитчицы поспрыгивали с кузова и подставили лица сентябрьскому солнышку, не снимая ватных телогреек. Я ещё этому удивился, но с реки тянуло ощутимым прохладным ветром, опасно так стоять вспотевшему организму. Посему развязал и накинул на плечи свой американский кожан без подстежки — вот лень было с ремнями возиться. И пижонскую кожаную фураньку сдвинул на затылок.
Водитель помог мне перенести к зенитчицам чемодан и американскую ''колбасу'' и вернулся к своему кипящему мотору.
— Не помешаю? — спросил я зенитчиц.
Девчонки есть девчонки. Хихикают. Переглядываются. Мне глазки строят.
Одна ответила.
— Чем помешаете, товарищ капитан? Молодой, симпатичный, со звездой героя — чем не кавалер. Жаль один. На всех не хватит.
— Ой, Валька, как ты права, на всех героев не хватит. — Поддержали ее товарка.
— Сколько у вас сбитых? — спросила третья.
— Девятнадцать. Восемь лично. Одиннадцать в группе. Правда, это в трёх войнах.
— Вы в Испании были?
— Нет, в Китае.
— И как там?
— Народу там очень много, живут бедно, но семьи большие, по десять — двенадцать детей. Бывает и больше. А вы тут как? Сбиваете?
— Стреляем много, товарищ капитан, но еще никого не сбили. Хотя я и попадаю, — хвалится заводила.
— Поясни, как так? И, кстати, как тебя зовут? Меня Арик.
— Я — Валя Рогожина, наводчик. Стреляю же, вижу, как пули в лаптёжника попадают, но пульки наши для него слабые. Не подбивают.
— Так вот прямо и видишь? — удивился я.
— Даже глаза фашистского летчика, когда он в пикировании на переправу падает, вижу. Наверное, и он мои видит. Сюда что-нибудь помощнее надо ставить.
Раздалась истошная команда: ''Воздух!''
— Быстро, капитан, в щель. И без разговоров, — скомандовала Валентина, одновременно ловко запрыгивая в кузов.
За ней девчата.
Обернулась, прикрикнула строго.
— Кому сказано!
Запрыгнул в узкий окопчик в метрах пяти от зенитной установки. Туда же свалилась на меня регулировщица. И сразу обниматься-прижиматься. Как бы случайно.
Налёт был короткий. Не более пяти минут. И все это время стучали над головой пулемёты. Бухали взрывы, но не близко.
— Отбой воздушной тревоги.
— Товарищ капитан, помогите мне вылезти. Подсадите меня, — это регулировщица канючит, заигрывая.
Подсадил ее под аккуратную попочку. Приятное ощущение. Но рыжие… это как бы не мой фасон.
Вылез сам, отряхнул кожан. Подумал, что надо было реглан надеть, а кожаное пальто в вещмешок упихать. Не совсем оно по сезону.
На другой стороне дороги, метрах в семидесяти от машины со счетверенным пулемётом остались одни дымящиеся обломки. Бедные девочки.
Оглянулся. Расчёт Рогожиной цел. Слава богу, все живы. Всё же война не для женщин. Тем более не для таких красивых девочек. Им детей рожать надо, а не людей убивать.
— Опять не сбила? — спрашиваю Валентину.
— Опять, — улыбается. — Но попала. А толку. Вы к нам вечером приходите. Мы тут в балочке чай будем пить. Вы нам про Китай расскажете. Придёте?
— Не знаю. Боюсь обмануть. Мне в полк надо.
— Туда, что ль? — показала рукой в степь.
— Ну, примерно туда, — подтверждаю.
— Далеко. Мы ваши ''Илы'' только над головой и видим. А вот ястребки к нам ближе стоят. Мы с ними даже танцы устраивали. Жаль, гибнут часто. Влюбиться не успеваешь.
За все время пока мы болтали, в нужную мне сторону не прошла ни одна машина. Но мне было приятно общаться со столь красивой и смелой девушкой. Остальные девчата ее расчета также не обделены женской привлекательностью, но Валя — и это видно — в своем коллективе доминировала. И ярко выделялась красивым лицом, которое не портила даже распяленая на голове пилотка.
Рыжая регулировщица бросала в нашу сторону откровенно ревнивые взгляды. И, не иначе как от вредности, остановила начальственный ЗиС-101, окрашенный, как и всё на фронте, в цвет хаки.
От машины подбежал щеголеватый старший лейтенант и требовательно произнес.
— Товарищ капитан, подойдите к члену Военного совета фронта.
Перехватил чемодан в другую руку и потопал по разбитой в пыль дороге по указанному направлению, имея ориентиром узкую спину старлея.
В кармане гимнастерки у меня лежала справка за подписью Щербакова о том, что аттестационной комиссией ГлавПУра мне присвоено специальное звание батальонного комиссара, но менять петлицы я не стал — приказа не было на руках. Так и ехал в полк капитаном ВВС. Даже старое удостоверение сохранил. И командировочное предписание мне выписали в кадрах ВВС на капитана. Мальчишество, конечно, но хотелось приехать в полк летчиком, героем, а не политическим пешеходом. Потом политотдел авиадивизии доведёт до всех приказом, что я теперь комиссар. Нелетающий.
Получил предписание в политуправлении фронта и поехал в полк на перекладных. А с приказом сказали:
— Ждите, приведем вас в соответствие. Недели не пройдёт.
А я не тороплюсь. Хочется себя подольше лётчиком ощущать.
В машине сидел член Военного совета Сталинградского фронта товарищ Хрущёв. В военной форме генерала. Даже с лампасами. Только без петлиц.
— Товарищ член Военного совета, капитан Фрейдсон. Направляюсь для прохождения дальнейшей службы в Н-ский штурмовой авиаполк.
— Какая должность? — спросил Хрущёв.
— Комиссар полка, — отвечаю.
— А почему капитан?
Объяснил в трех словах создавшуюся ситуацию.
— Садись в машину, — приказал Хрущёв. — По дороге поговорим. Я хоть и не туда. Но крюк до твоего полка небольшой будет. Заодно своим глазом гляну, что там у вас. Тебя представлю народу, — засмеялся задорно. — Цени.
Залез в салон. Шофёр помог поставить в ноги мои вещи.
Оглянулся. Девочки-зенитчицы чистили свои пулемёты. И снаряжали в приёмные короба длинные тысячепатронные ленты к ним. Рогожина командовала, не обращая внимания на высокое начальство.
Хорошая девушка Валя. Красивая. Весёлая.
Жаль, не моя.

В полку меня не ждали.
Тем более, не ждали Хрущёва.
От этого разнос из уст члена Политбюро выглядел более впечатляющим. Особенно тем, что тот практически не употреблял матерных слов. Хотя в армии командный и матерный языки одно и то же.
Перестав нагибать командира полка, Хрущёв приказал построить весь личный состав.
Полк выстроился, как обычно в авиации, по синусоиде. Никакого единообразия в форме одежды. Кто в фуражках и гимнастёрках, кто в пилотках и комбинезонах — лётчики в голубых и серых, техники в черных. Их по жаре носили на голое тело. Оружейницы в пилотках, гимнастерках и юбках. Любого уставщика из пехоты инфаркт бы хватил.
— Разгильдяи! — рявкнул Никита Сергеевич. Ну, прям председатель колхоза на уборке картошки студентами. — Лодыри! Это, что такое? Всего два боевых вылета в день, когда ваши соседи делают по четыре.
То, что соседи истребители, он в расчёт не брал.
— В городе ожесточённые бои идут не то, что за каждый дом, за каждый бордюрный камень. Героизм показывают советские люди массовый. Была бы у меня такая возможность, наградил бы всех, кто на правом берегу воюет, не имея отдыха ни днём, ни ночью. А вот вам награждения я отменил. Не заслужили. В прошлый раз вообще по своим отбомбились. Вы, ''летающие танки'', должны по головам немцев ходить, а вы как ''сушки'' фанерные с высоты норовите всё сбросить и побыстрее удрать. Разве вы ''сталинские соколы''? Вы мокрые вороны! И не говорите мне, что вас мало. Все в таком положении. Все. У всех некомплект машин. Но, чтобы вы стали лучше воевать, Военный совет фронта о вас позаботился и выделил вам не просто комиссара в полк, а лётчика-героя, у которого два десятка сбитых самолётов врага на счету. Покажись народу. Да кожан свой сними.
Я снял кожаное пальто и встал рядом с членом Военного совета фронта, блестя на солнце орденами.
— Вот. Капитан ВВС Ариэль Львович Фрейдсон. Участник трёх войн. Герой Советского Союза. С сегодняшнего дня ваш комиссар полка. Он вас научит Родину любить! Разойдись!
Остались на плацу я, Хрущёв и командир полка майор Ворона Михаил Тарасович, длинный и носатый, как французский генерал Де Голль, глава ''Сражающейся Франции''. Его фото недавно в ''Правде'' публиковали.
Хрущёв говорил уже нормальным голосом.
— Ворона, введи комиссара в курс дела. И запомни: ему летать врачи запретили. Даже на У-2.
Язык мой — враг мой. Ну, зачем я ему рассказывал по дороге про врачебно-лётную комиссию?
— А ты, — уткнул Хрущёв в меня указательный палец. — Ты в первую очередь подтяни тут партийную и комсомольскую организации.
Повернулся к комполка.
— Парторга, взамен погибшего, уже назначили?
— Никак нет, товарищ Хрущёв, на следующий день у нас комиссар погиб, вы же знаете. А у следующего комиссара все коммунисты отказались от этой чести. Тут у нас просто бойкот коммунисты этому комиссару объявили. Хорошо, что вы у нас его забрали. Зряшный был человечишка.
Хрущёв смял лицо, потом разгладил. Крупные родинки у его носа как повскакивали. Хмыкнул.
— Теперь у тебя настоящий боевой комиссар. Мало того, что лётчик не из последних будет, так еще ВПШ закончил в Москве. На отличном счету у Мехлиса. Цени подарок.
Вот ведь политик, как говорится, всякое лыко вплетает в свою строку. Я этот полк еще в Москве сам выбрал, а вышло, что я хрущёвский подарок.
— Ужинать останетесь, Никита Сергеевич? — Ворона слегка подобострастно склонился.
— Нет, не останусь, Тарасыч. Не взыщи. Дела ещё есть в вашей стороне. А тут концы, сам знаешь — длинные.
Пожал нам руки, сел в ЗиС и умотал, поднимая колесами столбы мельчайшей земляной пудры. Такая пыль, вроде, прахом называется.
Ворона посмотрел на меня сверху вниз. Ему это легко с его почти двухметровым ростом. Как только в кабину самолёта влезает? Пригласил.
— Пошли, Львович, в столовую. Я пока прикажу в порядок привести комиссарскую землянку.
По дороге он старается вышагивать короче, вежливость ко мне — недомерку, проявляет.
Спросил, на меня не глядя. Точнее глядя поверх моей головы. Наверное, очень важный для себя вопрос.
— Как жить будем, комиссар?
Я ответил.
— Дружно.
— Тогда окороти своего особиста, — прозвучала неожиданная просьба.
— Почему моего?
— Он тебе подчинен. Не мне.
— Чем окоротить?
— Чем хочешь, только, чтобы он перестал терроризировать лётчиков. Ты водку пьешь?
— Когда наливают — пью, — усмехнулся.
— Тогда точно будем жить дружно. Сегодня двое не вернулись со второго вылета. Так что можем за знакомство выделить тебе четыреста грамм.
— Нам не надо девятьсот. Два по двести и пятьсот, — улыбаюсь.
— Что так?
— Да четыреста грамм в одно рыло за раз много будет. Но помянуть ребят надо. А может, еще выйдут?
— Нет. Я сам видел, как их самолеты горели и на землю упали. А парашютных куполов не видал.
Пришли. Столовая лётного состава — навес около летней кухоньки. Две стены и камышовая крыша на столбиках. Рядом с летней печкой полевая кухня дымится — кипяток греет. Женщины — поварихи вольнонаемные. Одеты — кто во что горазд, но передники белые и чистые.
Чуть в стороне — метров в двадцати, деревянная рама с умывальниками. И яма помойная за ней.
— А где техники питаются? — Спросил, усаживаясь за белую льняную скатерть.
— Вместе с БАО. За мазанками. Мы там нечто вроде длинного дома викингов устроили, вроде как казарма. А то поначалу разговоры завистливые ходили про белый хлеб, колбасу, увеличенную мясную порцию. А им всё рыба, да рыба. Про всё, что нам по фронтовой лётной норме положено. У ''темной силы'' паёк пожиже будет, чем у лётчиков. Да что я тебе объясняю — сам всё знаешь.
— А рыба откуда? Сам видел, как Волгу бомбят.
— С Ахтубы. Там фрицев нет. И летать им туда нет интересу.
Сели за отдельный стол. Как понял — командирский. За ним харчевались командир полка, комиссар, начальник штаба и полковой инженер.
— А где ''молчи-молчу''? — спрашиваю.
— Он у нас отдельно от людей ест у себя в землянке, — пояснил Ворона. — Но нам же так лучше.
К столовой стали подтягиваться лётчики. Все двенадцать человек. Два лейтенанта, остальные сержанты. Лейтенанты, как я понял, командиры эскадрилий.
По штату в полку штурмовиков 22 летчика. Включая двух летающих с управления полка — командир и штурман полка. Итого: восемь человек некомплект.
— Давно такие потери? — спрашиваю Ворону.
— Недавно. А вообще с тех пор как сидим под Сталинградом, второй состав стачиваем. Что людей, что машин. Месяца не прошло, как полк пополнили до полного состава. Как сам живой — непонятно. Дырки на крыльях привожу регулярно. Мы тут хитрость одну придумали — пулемёт системы Оглоблина. Просто втыкаем крашеный дрын за кабиной. Поначалу ''мессеры'' пугались с хвоста заходить. Теперь раскусили нашу туфту, повадились опять хвосты нам отстреливать. Только кругом и держимся. Прикрываем друг дружке хвост, и каруселим так со сдвижением в нашу сторону. Сам пойми, что при таком построении и бензин летит как в трубу, и времени уходит больше, и радиус боевой сокращается. Какой тут кобыле в щель третий боевой вылет в день? Тут еще ''ястребки'' повадились счёт себе увеличивать — им ордена в соответствии со сбитыми фрицами теперь дают. С немцем в драку, в собачью свалку, сразу лезут, а нас бросают. А Фриц не дурак и самолётов у него больше. Он две группы истребителей пускает. Одну — расчистки неба — наших истребителей прикрытия боем связать. Другую — чуток позднее — по наши души. Зенитки с земли тоже не дремлют. Так, что не всегда удается нам боевую задачу выполнить. А тогда вылет боевым не считается. Ни водки за него, ни денег, ни наград.
Интересно, что Ворона сам награды не носит. Вряд ли нет их у него на втором году войны. У командира-то полка?
— Сам-то что награды не носишь? — спрашиваю. Интересно мне.
— Солидарен с ребятами, которым Хрущёв второй раз за лето в наградах отказывает, хотя боевых вылетов, согласно приказу, достаточно им. Один Лопата орден Красного знамени получил за сбитую ''раму''. Но тут сам Ерёменко распорядился. Достал всех этот разведчик.
Официантка — молоденькая девочка, явно выпускница школы этого года, принесла на подносе нам ужин. Гречневый кулеш с мясом, компот, белый хлеб и водку. Сливочное масло и паюсную осетровую икру. Раскладывая на столе тарелки, она всё косилась на мою Золотую звезду. Хотела что-то спросить, но стеснялась.
Другие столы — длинные на эскадрилью целиком, обслуживали еще две девчушки.
— Икра откуда? — интересуюсь.
— Волга рядом, — хмыкает комполка, намазывая икру на бутерброд. — Это нам взамен сухой копченой колбасы для калорий.
— Давай помянем погибших сегодня, — предлагаю, подвигая к себе емкость с ''наркомовскими''.
— Полк, встать! — скомандовал Ворона, держа несколько на отлёте гранёный стакан, наполовину заполненный водкой.
Все поднялись уже со стаканами в руках. Я последовал их примеру.
— Речей говорить не будем. Просто помянем Ваню Доброго — детдомовца из Саранска и Колю Стефановича из Москвы, что бросил консерваторию и влился в наши ряды Родину защищать. Сказано товарищем Сталиным: ''за Волгой для нас земли нет''. Всё верно, ибо погибаем мы на правом берегу великой русской реки. Нет тут для нас земли на могилку. Когда победим, после войны, мы поставим в центре Сталинграда общий им памятник и на камне выбьем всех их поимённо. Так с древности поступали еще древние греки. Называлось: кенотаф. Я правильно произнес это слово, комиссар?
— Правильно, командир. Добавлю только, что их жертва на алтарь Победы не напрасна, ибо здесь на Волге перемалываем мы остатки мощи фашистских полчищ. И, несмотря ни на что, победа будет за нами. Мы еще водрузим красное знамя Победы в Берлине над рейхстагом. Потому, что за нами правда, товарищи.
Выпили.
Сели.
— А где начальник штаба и инженер? — спрашиваю, берясь за ложку.
— Штабной в дивизии — задания на будущее получает и звиздюли за всех огребает. Инженер мотор новый выбивает в ПАРМе. Вон под сеткой машина стоит целехонькая, номер ''17'', а мотор запороли ''желторотики''. После атаки броневую задвижку с радиатора не открыли…
— А где штурман полка?
— Нету штурмана. Сбили штурмана, — ответил комполка и отвел в сторону аэродрома тоскливые глаза.
Аэродром совсем не был похож на аэродром. Пара мазанок. Кошара с десятком овец. Два навеса. Капониры больше похожие на оплывшие степные курганы. На один даже каменную бабу поставили — нашли же где-то в степи. Землянки вразнобой. Взлётная полоса — кусок просёлка. Никакой тебе армейской упорядочности и разметки по нитке. Зато и врагу сверху непонятно, что тут.
Всепроникающая пыль и вездесущая верблюжья колючка.
— Бани у нас как таковой нет, — вдруг сменил тему майор. — Но есть мыльня в отдельной землянке. А горячей водой тебя обеспечим. С дороги яйца помыть — святое дело. И под это дело мы за твоё приехало там и выпьем.

15.

Начальник штаба полка привёз из дивизии новое задание всему полку: бомбить прорвавшихся в город немцев. В самом городе. По заказу пехоты. Без прикрытия истребителями, потому, что близко. А ''яки'' нужны ''пешки'' прикрывать на дальнем радиусе.
Что самое плохое: разведданных почти нет. А те, что есть, устаревают за сутки.
— И как мы их там искать будем? — довел комполка свои резоны. — У самих фрицев название улицы и номер дома спрашивать? Я в Сталинграде был один раз всего, когда приехал сюда полк получать. Только вокзал и видел. Ребята вообще там не были. И по пачке ''Беломора'', как комиссар шутит, тут не пролетишь. Другие идеи есть?
— Есть, — влезаю. — Надо макет города делать. И на этом макете узнаваемые ориентиры указать. И задание проработать заранее пеше по-самолётному.
— М-м-м-гу… — покачал головой командир. — А ты что скажешь? — повернулся к инженеру.
— Если дадут карточки последней аэрофотосъемки и довоенный план города подробный — выполняемо. Умельцы в полку есть. Столяр-краснодеревщик имеется. А радистка Завьялова фигурки забавные из глины лепит в свободное время. — Военинженер 2 ранга Цалькович, спрятал глаза за толстыми линзами. Был он маленький, кругленький и лысенький. Старше всех в штабе. Лет за сорок. В анкете в графе ''национальность'' писал: ''из австрийских военнопленных''.
— Надо отдельный навес соорудить, — добавил начштаба полка капитан Зиганшин. — Вроде как учебный класс. Там и макет этот поставить и доску аспидную. А то без навеса первый же дождик этот макет размоет.
Зиганшин такой же брондинисто-рыжеватый и светлоглазый, как и я, только татарин. Касимовский. Говорит: они все там такие. Бабы часто пепельноволосые и это красиво.
— Всем полком на такое задание не вылететь, — Ворона думает вслух. Все внимают. — Придётся по четыре машины посылать. Конвейером. Тогда три смены огня получится по три захода. И будет весь налет около двадцати минут над целью, как того товарищ Сталин от нас требует. Нам бы скорешиться с кем-нибудь, кто в тыл к фрицу полетит бомбить и сесть им на хвост по времени. Они на себя вражеские истребители оттянут, а мы тут… Внезапным для врага будет только первый такой налёт. Что будем делать, пока макет лепят? Погоды шикарные. Прохлаждаться нам не дадут.
— А если ночью налететь? — спрашиваю.
— Нет такой возможности у Ил-2, - поясняет инженер. — Выхлопные патрубки лётчика слепят.
— А если их удлинить?
— Мощность двигателя упадет, — констатирует Цалькович.
— А как на цель выходить? Как ее в темноте увидеть на земле? — Зиганшин выдаёт свои резоны. — Вам в ПВО легче было самолеты в небе ловить.
— А если пустить впереди наш связной У-2 с ФОТАБом.
— А что? Может сработать, — Ворона взялся рукой за подбородок и склонился над картой. — Только как садиться мальчики будут в темноте? Взлететь то можно и в сумерках. Или вообще засветло и бомбить в сумерках. Лишь бы пехота ракетам цель указала. Только тут всего один заход нужен бомбами и ЭрЭсами одновременно и домой. А вот ночную посадку надо отработать заранее, иначе побьются ''желторотики'' на родном аэродроме.
— Я могу корректировщиком к пехоте пойти, — предлагаю.
— Твоё дело, комиссар, будет макет сладить, — отрезал комполка. — В твоей храбрости никто не сомневается. Найдём корректировщика. И рацию ему дадим. Не только ракеты разноцветные.
Зазуммерил телефон. Комполка сам взял трубку.
— Ворона на проводе.
Помолчал с минуту.
— Есть, товарищ седьмой, ждём курьера и по получении бумаг вылет через полчаса.
Положил трубку и оглянулся к нам, сгрудившимся вокруг карты.
— Пока мы тут судили да рядили. Всё решили за нас. Приказ бомбить город уже сегодня. Но есть и приятные моменты. Если встретим вражеские бомбардировщики над городом, приказ их сбивать. Поощрять за это будут как истребителей. Может даже вкуснее.

Полк улетел на задание. Чтобы не маяться по аэродрому и не мешать людям, написал всем своим письма с указанием новой полевой почты, сдал конверты на КП. Даже Костиковой написал, хоть в душе и не простил я ее за аборт. Моего ребенка в помойное ведро выкинули.
Бойцы БАО строят новый навес. Пятеро тут каркас ладят из кривых брёвен. И еще с полуторкой четверо поехали косить рогоз на крышу в ближайших ставках.
Столяр что-то стругает. Ему первое задание — стол для макета.
Ушел в свою просторную землянку — там все же прохладнее, чем на улице, и вызвал к себе особиста. Тот так и не появился за сутки пред мои светлые очи. Очи, между прочим, непосредственного начальника. Такое поведение в армии борзостью называется.
Явился, не запылился. Доложился, дыхнув на меня свежим водочным перегаром. Синеглазый блондин под метр восемьдесят роста. Наглый. Самоуверенный. Таких бабы любят.
— Товааарищ капитаан, путееем снакомы: я политрук Тынис Ратас, оперупааалнамоооченый осопаго оттела в полку. Тумаю, са снакомство нам надо выииипить. — И вынимает из кармана широкого галифе бутылку водки казенной, с красной засургученной головкой.
— Убери, — приказываю строго. — День в разгаре. Работать надо, а не бражничать. Вам понятно?
Смотрит мне в глаза прямо, вертит бутылку в руках, не зная, куда пристроить эту немудрёную взятку. Непонятно ему.
— Убери, — повторяю. — А раз знакомиться пришел, то изволь. Пока капитан, но уже батальонный комиссар Фрейдсон Ариэль Львович, военный комиссар этого штурмового полка со вчерашнего дня. И если вы пропустили визит в полк члена Политбюро, то плохо работаете, оперуполномоченный.
— Эттто меняя не касаааитса, — возражает. — Я в полку толькооо карающий меч пааартии.
— А я в полку полномочный представитель этой партии. И вы, согласно уставу и положениям, мне непосредственно дисциплинарно подчинены. И если не хотите увидеть выговор вам на доске приказов на всеобщем обозрении, то прекращайте квасить, товарищ Тынис. Жду вас завтра с отчетом о положении в полку. Пока свободны.
Что ж, сам напросился, ''кровавая гэбня'', в сегодняшнем же политдонесении это эстонское пьянство надо мне обязательно отразить. Как и то, что его ''не касается'' безопасность члена Политбюро ЦК партии и члена Военного совета фронта. Вот интересно: Ворона в боевом донесении об этом писал?
Взял запасную гимнастёрку и пошел в столовую перешивать знаки различия. В землянке темновато. Нечего глаза ломать. А приказ со дня на день ожидается.
Подходя к навесу, слышу звонкий мелодичный голос. Приятней, чем у Костиковой, между прочим. Только жалостный.

Как задумал сын жаниться, дозволенья стал просить.
Веселый разговор. А развесёлый разговор.
Дозволь батюшка жанитьси. А тую взять, кого люблю.
Веселый разговор. Развесёлый разговор.
Все на свете девки ровня. Можно кажную любить.
Веселый разговор. Развесёлый разговор.
Отвернулся сын, заплакал. Отцу слова не сказал.
Веселый разговор. Развесёлый разговор.
Взял он саблю, взял он востру и зарезал сам себя.
Веселый разговор. Развесёлый разговор.

— Что так грустно поёшь, красавица, — спрашиваю девчушку в расстегнутой гимнастёрке, рукава засучены, на голове цветастая косынка. Растирает в глиняной миске сурик. Самодельным деревянным пестиком.
Поворачивается. И, правда, красавица. Чем-то неуловимо на зенитчицу Рогожину с переправы похожа.
— Ой, товарищ капитан… — смущённо пытается встать с лавки.
— Сиди, сиди, — кладу руку на узкое девичье плечо и меня как током продёрнуло. Аж в голове слегка закружило от приятности ощущения. — Это для чего ты тут стараешься?
— Боец Завьялова. Это, товарищ капитан, краска. Комполка приказал. Сурик в глину добавим для крепости. Чтобы не так трескалась на макете.
— Для макета. Это хорошо, — неохотно снимаю руку с ее плеча и усаживаюсь рядом на лавку. — Это правильно. А что так грустно поёшь?
— Потому, что грустно мне, товарищ капитан. Галка Блохина теперь медаль получит, а меня игрушки лепить оставили. А я медаль хочу. Чтобы после войны домой придя, медаль рукавом надраить и басом спросить: здорово ночевали, служивых принимаете? И мне вся станица завидовать будет. И смотреть только на меня. Орден конечно, лучше, но я не гордая, я согласная на медаль.
Подскочила официантка, принесла мне стакан холодного компоту. Показал ей глазами, чтобы и Завьяловой принесла. Кивнула, что поняла.
— Кто такая Блохина? Я еще не всех знаю в полку.
— Такая же радистка, как и я. Ничем не лучше. А взяли ее. Обидно. А вы геройскую звезду за что получили?
— Погоди со звездой… Куда Блохину взяли?
— В Сталинград. На правый берег. Радисткой к наводчику.
Я разложил гимнастёрку на столе и стал отработанным безопасным лезвием отпарывать старые петлицы. Новые петлицы рядом положил и комиссарские звёзды вместе набором ниток и иголок.
— Так вас можно с майором поздравить? — Завьялова всё замечает.
— Почти, — отвечаю. — С батальонным комиссаром. Но шпал столько же.
— Опять у нас будет три майора в полку.
— Кто такие?
— Первый — командир. Второй — инженер, у него тоже две шпалы. Был еще штурман полка — майор. Только его сбили две недели назад за Доном. Он с командиром еще в Гражданском флоте летал до войны. В Киеве. Говорят, что возили они по небу товарища Хрущёва в Москву и обратно, когда тот был первым секретарем на Украине.
Ага… Вот откуда такая трепетная ''любовь'' у Никиты Сергеевича к нашему полку. Запомним.
— Как тебя зовут? Меня Ариэль, сокращенно — Ари. Арик.
— Лариса. Сокращённо Лара.
— Всё-то ты знаешь, Лариса, — улыбаюсь.
— Чтобы связь и не знала, товарищ комиссар? Обижаете, — улыбается красиво.
— Вот потому-то тебя и в Сталинград не пустили, что много знаешь. Нельзя тебе в плен попадать. — Качаю головой.
Смеёмся втроём. Вместе с нами хихикает официантка, принесшая Завьяловой компот.
Потом официантка подсаживается ко мне на лавку с другой стороны, берёт красную звезду и пришивает ее мне на рукав. Прямо на мне. Пришлось пока самому рукоделие прекратить.
— А я Ксения Лопухина из Камышина, — представляется, не отрываясь от шитья. — Кратко Ксюша.
— Приятно познакомиться, девушка. Постепенно я со всем полком перезнакомлюсь. Всех буду знать.
— Так вы нам расскажите: за что геройскую звезду получили? — это уже Ксения любопытствует. — Чтобы мы перед другими полками гордились. Не у каждого комиссар — герой.
Рассказываю девчатам про ночной таран Фрейдсона в небе Москвы. Даже про беспарашютный прыжок в Крылатском. Они потом по всему полку разнесут. Не придется мне всем подряд объяснять отдельно. Заодно без перерыва рассказываю им про победу Красной армии в битве под Москвой. Надо личный состав настраивать на позитивный лад. На победу.
— И вот когда стало совсем горячо, и немцы попёрли по десятку на каждого бойца, — продолжаю повествование, — встал политрук Клочков и сказал: ''Велика Россия, а отступать некуда: позади Москва!''. Взял связку гранат и бросился под фашистский танк.
Смотрю, а вся кухня и все официантки стоят в столовой и слушают, открыв рот. Господи, да это же в газете печатали… Неужели не читали? От удивления замолчал.
— А дальше что, товарищ комиссар, было?
Продолжаю рассказывать. Конечно, так красиво, как у Когана, у меня не получается. Но слушают меня внимательно. Можно сказать, каждое слово ловят.
— Подвиг двадцати восьми панфиловцев у разъезда Дубосеково, одиннадцати сапёров из Панфиловский же дивизии у села Строково, и других, неизвестных нам героев дали командованию сутки. Эти небольшие группы бойцов на целые сутки задержали всю немецкую армию. Целые сутки на фронте иногда года стоят. За эти сутки пришли эшелоны с Дальнего востока с подкреплениями. Встали насмерть. И выдохлись немцы, сорока километров не дойдя до столицы. Остановились на отдых, на обогрев. А пятого декабря Красная армия перешла в контрнаступление и погнала фашистов аж до Ржева. Сейчас там — на Ржевском выступе — страшный бой идет. Как у нас на правом берегу. И в Воронеже бойцы Красной армии бьются насмерть. Потому, что вопрос стоит только так и никак иначе: или мы их одолеем, или они нас. У врага пока больше самолётов, больше танков, но дух наш, дух советских людей, всё равно, сильнее будет. Мы знаем, за что мы бьемся! Они хотят земли и рабов. Нашей земли и рабов из наших людей. Мы хотим свободной и мирной жизни для себя и наших детей. Мы не для того скидывали со своей шеи своих помещиков и капиталистов, чтобы сажать на нее чужих.
Про неудачи Крымского фронта говорить не стал. Мехлиса разжаловали до корпусных комиссаров и отправили членом военного совета на фронт, в какую-то армию. Так, что мой браунинг уже ни для кого не страшилка.
— Товарищ комиссар, а нам рассказывали, что немцы под Москвой просто вымерзли, потому мы их там и победили, — полная повариха, лет сорока, в глаза мне смотрит в упор. Ждёт, как я выкручиваться буду.
— Ты зимой мерзнешь? — специально перешел на ''ты''.
— А как же? — даже плечами пожала от моего ''дурацкого'' вопроса.
— Вот и наши бойцы мерзнут. Точно так же, как и немцы. Я тогда в госпитале лежал в Москве. Так вот… помороженных бойцов везли и везли каждый день. Наших бойцов. Весь госпиталь мазями и гноем провонял. Так, что и немцы, и красноармейцы были в одинаковом положении у Природы. Просто нашим людям некуда было уже отступать. Также, как сейчас в Сталинграде.
Ксения встряхнула мою запасную гимнастёрку с новыми знаками различия.
— Переодевайтесь, товарищ комиссар. И рассказывайте. Я пока другую вашу гимнастёрку подошью.
А я завёлся.
— Я вам так, бабоньки, скажу: если бы ''генерал Мороз'' воевал на нашей стороне, то я бы его расстрелял за вредительство, — принюхался и спросил. — Ужин не подгорит?
— Мы следим, не беспокойтесь, — уверили меня.
— Наши возвращаются! — воскликнула Завьялова.
Бросив пестик в миску, и вглядываясь в закатное небо из-под ладони, она от нетерпения подпрыгивала.
— Все по местам, — командует толстая повариха. — Извините, товарищ комиссар. Вы нам потом всё дораскажете. Нам наших героев сейчас кормить надо.
Садятся самолёты на дорогу и сразу заруливают каждый к своему капониру.
Четыре.
Восемь.
Двенадцать.
Поднятую пыль с дороги в степь ветер относит.
Где еще один?
Вот он. Садится последним. Номер на борту командира полка. С сердца камень свалился.
Все вернулись.
Люди вокруг улыбаются счастливо. Все вернулись.
Не каждый раз такое счастье бывает, чтобы все вернулись.

Политуправление фронта прислало мне все бумаги, и я вполне законно рассекал по расположению, отсвечивая красными звёздами на рукавах.
Провожал лётчиков на боевые задания.
Встречал с заданий.
Участвовал в разборах полётов.
Вечерами писал политдонесения ''наверх''.
Между этими основными событиями в жизни штурмового авиаполка как-то само собой наладилась работа партийной и комсомольской организаций. Они у нас были едиными с батальоном аэродромного обслуживания. Достаточно было по душам поговорить с коммунистами полка по-человечески, и они сами всё сделали. Мне осталось только утвердить эти решения и соответственно отослать бумаги в политотдел дивизии.
Прилетали с проверкой военный комиссар дивизии и начальник политотдела. Удивились появившейся в полку наглядной агитации и наличием у меня замполитруков в товарных количествах.
Их у меня пять. Парторг полка, комсорг полка, мой личный писарь и два исполняющих обязанности политруков в эскадрильях. Они теперь щеголяли старшинскими ''пилами'' в петлицах и звёздами на рукавах.
— Так вроде как это нигде не практикуется больше, — не то спросил, не то посетовал, не то поставил на вид мне дивизионный комиссар Курбатов.
— Но и никто не отменял этого положения, — возразил я.
— Лишь бы на пользу делу пошло, — поддержал меня начальник политотдела бригадный комиссар Щеглов. — Народ в полку бодрый. Уныния не наблюдается. Все настроены на победу.
— Добавлю, что помполитруки в эскадрильях взяли на себя повышенный риск, в случае сбития на задании и попадания в плен, их немцы сразу расстреляют только за звезды на рукавах. И уважения от лётчиков стало к ним больше, чем когда они просто были назначенные агитаторы в эскадрильях с неясным статусом. — Добавляю я. — Тем более, что никаких дополнительных льгот я им не дал. А положенных комиссаров в эскадрильях мне взять негде. В БАО и то нет комиссара, а есть исполняющий его обязанности младший политрук. В ротах политруков нет. Присматриваюсь к людям на предмет также поднять их от земли в ротные замполитруки.
— Нехватка младшего политического состава повсеместная, — сказал дивизионный комиссар. — Все пополнения такого рода идут на правый берег. Там очень существенная убыль политсостава. Гибнут смертью храбрых.
— Товарищ дивизионный комиссар, — предлагаю я. — мы же авиация. У нас народ в среднем имеет грамоту выше уровнем, чем по армии. Если организовать курсы политруков? Самим вырастить. Не ждать, когда пришлют.
— Пока вырастишь, полк уйдет на переформирование и тю-тю, — присвистнул Щеглов. — Нам новый полк присылают. Необстрелянный. Получается работа на чужого дядю.
— Так может изменить принцип комплектования. Не заменять сточившиеся полки, а добавлять в них лётчиков россыпью.
— Это у нас только твой Ворона такого добился через Хрущёва. Но, что позволено Вороне, то заповедано остальным соколам. Эти вопросы планируют в Москве и даже не в политуправлении. Лучше скажи, что у вас с ночными полётами?
— Летно-подъёмный состав по графику тренируется в ночных посадках на аэродром и в ночном ориентировании. Сами самолеты переоборудуются приспособлениями, которые не позволяют слепить летчика ни выхлопом мотора, ни пламенем огня бортового оружия. Полковой инженер Цалькович проявил тут просто незаурядные способности и энергию. Считаю, что необходимо его отметить.
— Ну, если ты так считаешь, то после первого успешного ночного налёта пиши на него представление на новый орден ''Отечественной войны'', - соглашается со мной бригадный комиссар. — Есть там, в статуте, такое положение…
Он слегка призадумался, а потом выдел наизусть.
— Кто организовал бесперебойное материально-техническое обеспечение части и тем самым способствовал успеху части. Если мне мой склероз не изменяет с кем-то, то это вторая степень.
— Жирно сразу орден, — возражает дивизионный комиссар. — Медали 'За боевые заслуги'' будет достаточно для начала. А там посмотрим. И техников тогда представить не забудь заодно. Фрейдсон, с тебя наградные листы на ''темную силу''. Надеюсь, Ворона не откажется подписать. Всех, кто тактический макет придумал и воплотил наградить.
Ну, я взялся ковать железо, не отходя от кассы, раз такая пруха пошла от начальства.
— Товарищ комиссар, как бы старые награды лётчикам выбить из Хрущева, который их отменил уже два раза, — вроде как совета прошу.
Курбатов только отмахнулся.
— Никак. Сам приедет и раздаст. Он очень доволен вашими налётами на город и докладывал о них Верховному лично. А ваша придумка с тактическим макетом даже нас впечатлила. Готовься к совещанию для командиров и комиссаров авиаполков у вашего макета. Надо распространять такую инициативу. Пока погоды есть надо врага бомбить в городе непрерывно, чтобы земля у него под ногами горела.
В общем, непосредственное начальство осталось довольно моей работой. И вообще работой полка. Отобедали у нас, застегнули регланы, сели в свой У-2 и улетели на аэродром, на котором базировался штаб штурмовой авиадивизии.
Вопрос с особистом обещали провентилировать после того, как я пригрозил написать непосредственно Абакумову с копией Щербакову. Просили не пороть горячку.
По крайней мере, мне удалось самому нагнуть Тыниса с его ''установочными беседами'', на которые он постоянно дёргал лётчиков. Запретил такие беседы на будущее с лицами, с которыми он уже провёл их хотя бы дважды.
— Осведомителей можно и более щадящими методами вербовать, — бросил я особисту напоследок. — Без запугиваний. И не за счёт отдыха. Отдых, как и пятая полетная норма пищевого довольствия, даны лётчику потому, что ему в бой идти, а там перегрузки для его организма критические.
Ушел я после отлёта начальства в степь. Успокоиться. По степи ветер гонял волны зрелой полыни. Как на море. Запах фантастический. Умиротворяющий.
Собирал какие-то сумасшедшие поздние осенние мелкие цветочки. Набрал чахлый букетик. Пока собирал. Думал на кого писать наградные листы. Цальковича и начштаба на орден Отечественной войны. Остальных к медали. Вот на этих остальных пусть первоначальное представление Цалькович пишет. Так будет правильнее.
На обратном пути столкнулся у аэродрома с Завьяловой.
— Ой, а кому эти цветы? — улыбается.
— Тебе, — ответил я, протягивая девушке букет.
— Это вы за мной так ухаживаете? — спросила Лариса, беря цветы в руки.
— Ухаживаю, — согласился я.
— Предупреждаю сразу, я девушка строгая и на постель согласна только после свадьбы. Если вам просто баба нужна, то могу познакомить с теми, кто с удовольствием согласится. Есть у нас и такие. Вон, официантка из лётной столовой при виде вас из трусов выпрыгивает.
— Не надо меня ни с кем знакомить, — отвечаю. — Мне ты нравишься. Можно просто погулять по степи, пока с неба не полило. По календарю уже осень на дворе.
Что за напасть? Что за хромая судьба? Как понравится девчонка, так она в отказ идёт. Еврейское моё счастье.

Вернувшись в расположение, стопорнул вечно занятого инженера полка.
— Вот вы-то мне и нужны, — цапнул я его за рукав.
Озадачил списком на награждение строителей тактического макета Сталинграда.
— Всё просто, товарищ комиссар, — отвечает. — Столяр, скульптор и картограф. Ну… и я.
Засмущался, как красна девица.
— На вас я представление подаю. А кто у нас скульптор?
— Как кто? Завьялова.
— Намолила себе медаль, — засмеялся я.
Потом переговорил с Вороной. Тот подтвердил, что моя задумка сделать нашего татарина орденоносцем правильная и своевременная. Штабом он руководит чётко.
Оставил меня оформлять приятные бумаги. А сам вылетел к Хрущёву — решать вопрос со старыми ''зажатыми'' наградами.
Отправляли на боевую работу штурмовиков мы с начштаба самостоятельно. Звеньями по четыре самолёта. Как одно звено вернулось, выпускаем следующее. Так над районом нашей ответственности штурмовики висят практически постоянно. И люди отдых получают. И пехота заботу чует. Активность нашу в небе подтверждает.
Тыниса отправил с парой механиков рыскать по окрестностям, но найти сбитую Лопатой ''раму'' и снять с нее все пулемёты и боезапас. У меня появилась идея насчёт ''семнадцатого''. Тем более, инженер дал добро на переделку его в двухместный вариант. Думает успеть до прихода нового мотора. Проект он уже на бумаге вычертил. Только вот лишнего авиационного пулемёта у нас нет. Пулемёта, которым бы мог управлять стрелок.
— Будет на чём новому штурману летать, — рассуждал Цалькович. — А то в управлении полка одной машины у нас как раз не хватает.
— А как текущий ремонт?
— Пока, слава богу, в городе по нашим мальчикам ничего крупнее ротного пулемёта не стреляет. Так, что дырки на плоскостях заделываем быстро. Но, думаю, что такое везение долго не продлится. Подтянут фрицы скоро в город ''флаки'' и… Боюсь загадывать.
Попрощался с инженером и сам пошёл встречать гостей, что пылили к нам на дороге. Три грузовика и два прицепа. Это нам от щедрот своих начальство выделило полубатарею 37-миллимитровых зенитных автоматов. Ценит нас теперь начальство. Защищает от налётов.
А в полку прибавилось симпатичных девчат. У зенитчиц даже командир — младший лейтенант Кульметева — баба. Псковитянка с большими коровьими глазами. Уже орёт на нашего полкового интенданта, что-то требует с него. Хорошо не с меня.

— Полк, равняйсь. Под вынос знамени: смирно! — надрывается Ворона, стараясь кричать так, чтобы слышал его весь аэродром.
Нас сегодня награждают. Весь полк. Орденом Александра Невского. И за последние дневные штурмовки города. И за удавшийся на все сто ночной налёт. Ходит слушок, что полк поимеет еще почётное наименование ''Сталинградский''. Но это пока в эфемерных эмпиреях витает. А орден вот он — Хрущёв к знамени собственноручно прицепляет.
Потом и до людей дело дошло.
Ворона и я получили из рук Хрущёва по ордену Александра Невского. Как на знамени.
Зиганшин — ''Отечественную войну'' первой степени.
Цалькович такой же орден, только второй степени.
Летчики все ''Отечественную войну'' второй степени. А ''старики'' еще по ''Красному знамени'', которые им задолжали.
''Темная сила'' и новый штурман полка — медали ''За боевые заслуги''. Последний только, что появился в части, и Ворона решил не нарываться на возможный отказ начальства из-за ордена.
Завьялова получила сразу две медали: 'заслуги'' — за тактический макет и ''За отвагу'' — за ночной налёт на Сталинград.
Тут еще та интрига была. Новый штурман полка капитан Никишин проникся моим положением и вывел меня на периметр на связном У-2. (Тот у нас с двойным управлением — ''летающая парта''). Что-то мышечная память Фрейдсона припомнила, что-то я сам просёк, да и указания инструктора выполнял чётко. Через три для тренировок Никишин допустил меня к самостоятельным полетам на Поликарпове. Подпольно, естественно.
И когда встал вопрос: кто будет бросать ФОТАБы с ''кукурузника'' перед основной бомбардировкой все лётчики пошли в отказ. Отремонтированный ''семнадцатый'' уже оседлал сам Никишин. И штатные лётчики кончились. Парень со связного самолёта в госпиталь угодил с дизентерией — арбузов пережрал. Их нам в последнее время грузовиками возят с окрестных бахчей.
Тут Никишин и заявил на совещании в штабе.
— Я как инструктор по лётной подготовке в прошлом, как в училище, так и запасном полку, считаю, что батальонный комиссар Фрейдсон, несмотря на запреты врачей, вполне может выполнить такое задание. Я принял у него зачёт. Тем более у него имеется богатый опыт ночных полетов, полученный в авиации ПВО.
Так я был включён в боевой расчёт. Ворона долго не раздумывал.
— А бомбардира ты себе сам подбери, — разрешил командир полка.
Я и подобрал. Естественно Завьялову.
— Просто на традиционной нашей вечерней прогулке по степи спросил:
— Ты еще медаль хочешь?
Отвечает дерзко и с вызовом.
— Не купишь меня медалью. Всё равно в постель лягу только после свадьбы. Да и медаль должна быть заслуженной, а не по блату из-под полы полученной.
Мы с ней пока по степи просто гуляем. Разговариваем. Даже не целовались ни разу.
— Если поцелуешь, — ставлю условие, — возьму тебя в ночноё налёт на Сталинград.
— Правда? Не врёшь? — столько энтузиазма да в мирных бы целях.
— Прогулку заканчиваем. Идём подбирать тебе амуницию. Учти, летим без парашютов. С той высоты, на которой полетим, он бесполезен.
— А поцеловать? — обиженный голос Ларисы.
Попрактиковались мы с Ларой пару раз на сбросе цементных бомб на нашем полигоне.
И в закатных сумерках вылетели всем полком.
С земли нас навели чётко. И по радио. И ракетами подсветили.
Мы с Завьяловой не сплоховали. Оба ФОТАБа бросили как надо. Подсветили ярче, чем днём.
А там и весь полк отбомбился ''сотками'' по штабу фашисткой пехотной дивизии.
Галина Блохина вопреки ожиданиям не получила никакой награды. Забыла ее представить пехота. Наводчика представили к ордену ''Красной звезды'' и всё. Радисты-телефонисты прошли как обслуживающий персонал. Хотя сидели в городе в тех же подвалах, что и штабы пехотных батальонов.
Я как вишенку на торт получил выговор от Политуправления фронта за нарушение предписания врачей и самовольный боевой вылет.
Зато с Ларкой мы теперь целовались.

16.

Погода нелётная.
Дожди обложные.
По утрам туманы как молоко.
Местные говорят, что это ненадолго. Будет еще бабье лето с ясным небом. А пока противно и мокро. Тропинки разбились в грязь.
Народ влез в кожу — у кого есть. И все плащ-палатки и плащ-накидки подоставали. Девчата по команде облачились в голубые рейтузы и тут же получили кличку ''голубая дивизия''.
Полк активно готовит свои землянки к зимнему сезону. Печки ладят, трубы. Укрепляют брезентом склады кизяка.
Кизяк — это вам не баранье говно, а стратегический материал — отопление на зиму. Бараний кизяк вони не даёт в отличие от коровяка. Его народ всё лето активно собирал по маршрутам миграции казахов с отарами. Ворона по довоенному опыту распорядился и даже грузовик добытчикам выделял. Особенно тем, кто выскребал полы в старых кошарах. Тот разбитый овечьими копытцами кизяк мочили, мешали с сухой полынью и метелками рогоза. Формовали в кирпичи. Хозвзвод матерился на эту ''говенную страду'', но понимал нужность своей работы.
Мне самодельную печку из бочки бензиновой техники еще и старым кирпичом для тепла обложили — уважают. Где только дореволюционный кирпич в голой степи нашли?
Почему-то такое ощущение отовсюду, что нам в Сталинграде сидеть всю зиму. И Новый год тут, в степи, встречать. В которой ямщик замёрз.
А в городе Паулюс не оставляет надежды скинуть армию Чуйкова в Волгу и только усиливает натиск. А бойцы Чуйкова упираются. Обе стороны развязали снайперскую войну. Это нам пропагандист Политуправления фронта рассказывает. Знакомит лётчиков с обстановкой лысый старший политрук. Наступит лётная погода и им будет некогда такие мероприятия посещать.
Лариса погодой недовольна особо.
Во-первых, под командирской плащ-накидкой, что я ей подарил, не видны медали, которыми она ужас как гордиться.
Во-вторых, прекратились наши прогулки по степи и целуемся мы теперь в землянке. И тут мятежные мои руки каждый раз отвоёвывает по два-три сантиметра девичьего тела, доступного для ласки. А девочка заводится и с каждым разом ей все труднее выскакивать в дождь, добираясь до своего ночлега — землянки связисток на другой стороне аэродрома.
Я видел, что ей самой хочется остаться у меня, но не торопил. Любой фрукт, чтобы упасть с дерева в руки, должен созреть. Вот и тискались, как школьники. Дозревали.
Но все проходит.
И непогода прошла.
А с ней и наша удача.
На первом же дневном вылете в город потеряли три машины с экипажами. Немцы быстро учатся. Они не только подтянули счетверенные мелкокалиберные зенитки в город. Но и истребители на нас стали натравливать, вызывая их по радио.
Потом еще были потери. Орденоносцев теряли. Не только новичков.
Мы с командиром получали по холке за потери. Два вылета из-за них полку не признали боевыми.
Но начальство не только ругалось, но и пыталось помогать.
Командование стало перед нами высылать группы расчистки неба из звена Ла-5. У тех бортовой залп мощный и ''мессеры'' их опасались. Часто уклонялись от боя. Ждали более лёгкой добычи — ''яков''.
Дали нам второй У-2 в модификации лёгкого ночного бомбардировщика.
Потом и вовсе сделали полк трех эскадрильного состава, прислав десять ''желторотиков'' с новыми машинами. Прямо с завода. Комэск при них, хоть и старший лейтенант, но тоже ''желторотик'' — на фронте не был ни дня. Инструктор тыловой. У остальных подготовка: взлёт-посадка.
А затем и Ил-2-спарку прислали в варианте летающей парты. Доучивать пополнение на месте. Ворона из Хрущёва выбил.
Никишин после сдачи мной зачёта по матчасти, меня на ней вывозил в небо, чтобы я почувствовал тяжёлую машину. Но в бой Ворона меня больше не брал, кивая на Хрущёва.
Два раза фрицы пытались бомбить наш аэродром. Но девчонки-зенитчицы оказались для люфтов неприятным сюрпризом. А там и ястребки подоспели — отогнали стервятников. Никого, правда, не сбили.
Потом БАО долго ковырялось, ложную взлётную полосу восстанавливая.
На основную ВПП — просёлочную дорогу, хитрый настил поставили: листы металла с дырками. На них можно было взлетать и садиться в любую грязь, в которую размокала степная почва, как только освобождалась от высокой травы. Настил только плевался жидкой грязью через дырки — никакая непогода ему нипочём.
Завьялова освоила немецкий спаренный турельный пулемет Mauser 81Z, который Тынис все же свинтил с разбитой ''рамы''. И 3000 патронов винтовочного калибра к нему нашел в том же сбитом ''филине''. Уже в снаряженных 250-патронных лентах. Никишин обещал Лару взять в бой над городом своим воздушным стрелком, если она освоит трофейную машинку, которую устанавливает Цалькович на его ''семнадцатую''. На этой почве мы впервые со штурманом поругались.
Завьялова — казачка. Соблазнить на бой ее легко, а вот отвадить ее от боя, без потери отношений, невозможно. Тем более, после вручения ей медали ''За отвагу'' из рук члена Политбюро. У нее даже поговорка появилась странная: ''женщина должна быть мужественной''.
На фоне напряженных личных отношений нашего ''треугольника'' прилетел в полк на связном самолёте начальник Особого отдела дивизии полковой комиссар Пшеничный. Вроде так… планово.
Долго сидел в землянке с Тынисом.
Потом пригласил меня прогуляться.
— Куда в такую грязь? Разве что по взлетной полосе, — возразил я ему. — Но там нас будет видно отовсюду.
— Да без разницы, — отвечает. — Пусть видят. Главное, чтобы не слышали.
В молчании вышли на место прогулки.
— Говори откровенно: что имеешь против Ратаса? Жалуется он на тебя. И не только мне.
— Лично я против него ничего не имею. Симпатичный парень, когда трезвый. А вот против методов его работы очень много у меня нареканий. Делать ему здесь нечего, а здоровья, что грязи, вот и пьёт с безделья. С людьми работать не умеет. У него на всё один метод — запугивание. Соответственно нормальной осведомительской сети он не создал — куда ему, если чаще пьяный дрыхнет. Охраной периметра полка не озабочен, безопасность полка и высоких гостей у нас это 'не его проблема', - перековеркал я эстонский акцент. Его надо употребить там, где бы он бегал как лось целыми днями и чувствовал свою нужность. В Осназ его надо. А так сопьётся человек.
— Хорошо. — Переложил Пшеничный планшет из руки в руку. — Я тебя понял. Заменим тебе уполномоченного. Умудрился ты Хрущёву понравиться. И Абакумов о тебе наслышан. Щербаков твоей судьбой интересовался. Не простой ты человек, Ариэль Львович. А вот то, что ты с подчиненной живешь — непорядок. Плохой пример показываешь бойцам и командирам. Этак скоро весь ваш полк блудом накроет. А что? Комиссару можно, а нам нельзя? Пересмотри свое поведение. Пока по-дружески советую.
Протянул руку для пожатия и пошел, насвистывая, к своему биплану. Только подковки по металлу стучат.
Я пошел к Вороне.
— Тарасыч, отпусти меня на полдня в Красную слободу.
— Что ты там забыл? — удивляется.
— Сельсовет, — отвечаю.
— Рассказывай.
— Жениться хочу.
— Ну, на ком: не спрашиваю — весь полк знает. А что так именно сейчас приспичило?
— Интриги, брат, интриги.
— Пшеничнер наехал?
— И это тоже.
— Давай проще. Неси, Львович, мне красноармейскую книжку Завьяловой. Оформлю вас приказом по полку ''считать мужем и женой''. А там, после войны, уже разберетесь: кому на ком надо жениться. Но с тебя фант. Чтобы не зубоскалили по углам, я Завьялову перевожу в воздушные стрелки. К Никишину. А то и так бабы сплетничают, что у нее медаль ''за половые услуги''. А ''За отвагу'' добавили потому, что сопротивлялась и не сразу дала. Не слыхал? Теперь знай.

Свадьбу сыграли, не откладывая в долгий ящик, на следующий день. Благо небо обложило низкими облаками — нелётный день. Нечастый случай в сентябре — надо пользоваться, пока дают в небесной канцелярии.
Скромно отпраздновали. В лётной столовой. Просто был ужин, но с выдумкой поваров. Обилие фруктов и овощей — осень благодатная. Всем досталось по полстакана водки из неприкосновенных запасов интенданта. Буду должен…
Я в парадке и Лара в бежевом платье и в фате из марли. Но с медалями. Фату наша докторица придумала. Марля также с санчасти.
Гости — командный состав полка и лётчики. Даже Тынис полчаса посидел за общим столом.
Торжественная часть была краткой. Просто Ворона объявил приказ по полку о том, что меня и Завьялову с сего дня считать мужем и женой. И все.
Что было душевно, так это песни. Пели все хором не только про Стеньку Разина и шемаханскую княжну. Лара после того, как ее третий раз заставили публично целоваться под крики ''горько'', выдала марафон казачьих песен. Многие подпевали. Я и не знал, что у казаков не только мрачный репертуар про черного ворона и дикий ерик, но и веселых запевок много.
Потом была первая брачная ночь в хорошо протопленной землянке. Радостное познание друг друга.
Наутро распогодилось, и Никишин улетел на задание, взяв стрелком молчаливого сибиряка Ионина.
Ларка расстроилась.
— Будешь мне настроение портить после свадьбы — переведу к себе в ординарцы, — пригрозил не притворно. — Всех медалей не заработать. Да и не за медали воюем.
Как мне не хотелось, а пришлось выпустить Ларису в полёт через три дня. Так и простоял у ''колдуна'' весь час, пока группа Никишина не вернулась на аэродром. Слава богу, все вернулись. Без потерь. А у меня появились седые волосы на висках, которые за общей моей блондинистостью особо видны не были. Если только приглядываться…
Никишин, правда, не злоупотреблял и стрелков в экипаже менял. Готовил резерв.
Ворона, приехав с совещания из штаба воздушной армии, сказал, что скоро новые ''илюши'' с завода будут приходить двухместные и стрелков понадобиться не меньше, чем лётчиков.
Тут уж я не выдержал и сам стал летать стрелком. Стрелок — тот же пассажир. А пассажиром летать мне никто не запрещал. Отказать мне не смогли.
К тому же каждый мой вылет даёт минус вылету Ларисы. Как мне еще ее сберечь. Любимую.
Хрущёв неожиданно оказался человеком с тонким юмором и повесил мне за десять боевых вылетов медаль ''За отвагу'', как и остальным стрелкам — сержантам. За 15 боевых вылетов стрелку положен орден ''Красной звезды''. На большее инструкция не замахивалась, видно ее создатели не рассчитывали, что стрелки проживут дольше.
Лариса расстроилась, так как ждала орден. На пятом вылете она сбила Мессершмитт-110 над Волгой, который пристраивался к ним в хвост, надеясь на туфту типа ''пулемёта Оглоблина'' и лёгкую победу.
— А я ему как дам по кабине из двух стволов, — взахлёб рассказывала моя жена в столовой, после того, как опрокинула премиальные сто грамм за сбитый. — Только стекла в стороны полетели брызгами. А он еще немного пролетел за нами. Потом клюнул и в воду отвесно бульк.
Ну, да… у пулемета Маузера скорострельность 3000 выстрелов в минуту. Да еще из двух стволов разом. Из трех человек экипажа, только задний стрелок мог остаться жить. Да и тот гарантированно утоп в Волге.
Мне так не везло. Фашистские истребители под мои трассеры не подставлялись. Да и не зря ''мессера'' худым кличут — силуэт у него очень узкий, трудный в прицеливании.
Дефицитные трофейные патроны вылетали как в трубу. Полковому интенданту надоело их доставать, и он где-то на что-то выменял пулемёт Березина. И сказал.
— Всё. Снабжения от Гитлера больше не будет. Ставьте нашу машинку, — и лыбится ехидно.
В октябре погоды пошли неустойчивые. И температура опустилась до десяти градусов. Но облака ходили высоко и летали мы воевать почти каждый день.
14 октября, на Покров, небо плакало первым редким снежком, а Никишин привез на аэродром стрелка, повисшего на ремнях. Мертвого.
Лариса ревела всю ночь. Утром сказала.
— Если меня убьют, то судьба знать такая. Поплачь тогда по мне, Арик, и женись снова. Столько нашего народу поубивало. Надо восполнять.
Летали мы по основной специализации — на город. Добивали здания, чудом оставшиеся целыми от сентябрьских массированных немецких бомбардировок. А нечего фрицам оставлять комфортные места отдыха и обогрева. Им тут еще зимовать.
А когда стало известно от пленных офицеров, что в армии Паулюса чуть ли не каждый пятый — хиви. Наш советский предатель, бывший боец или командир РККА. И не простой хиви, а носящий немецкий мундир и воюющий против нас с оружием в руках.
Тогда пошла у нас совсем другая тактика. Первая группа давит разведанные зенитки. Вторая бомбит дома и в это время фрицы из них разбегаются на улицы. Вот тут-то и третья группа долбит их ЭрЭсами и пушечно-пулеметным огнем вдоль проспекта. Эффективно получалось, хотя и так эффектно, как с круга пикировать. Обратный пролёт аналогичный, но уже по другой улице.
К ноябрю от полка осталась половина. Первой сточилась третья эскадрилья ''желторотиков''. Ее командир оказался редкостным ослом. Боевой опыт полка изучать не хотел. Всё выдумывал свои комбинации, от которых каждый раз не досчитывался по возвращении одного-двух лётчиков, а то и по одному из каждого звена. Летали мы на таких высотах, что парашюты не панацея. Да и фрицы были на нас настолько озлоблены, что любого парашютиста на клочки порвали бы голыми руками. Мы же ''чума''. Шварце тод.
Хуже нас для фрицев только красные снайпера в городе. Там уже взошла звезда Василия Зайцева. И его всесоюзная слава гремела как у первых героев, которые спасли челюскинцев.
К ноябрьскому контрнаступлению осталось у нас 16 боеготовых машин и 15 летчиков. Но, не смотря на это, начальство ставило нас в пример, как штурмовой авиаполк, у которого самые маленькие потери в бою среди всех штурмовиков нашей воздушной армии.
В итоге полк стал ''Краснознаменным'', то есть, награжден орденом Красного знамени и обрёл-таки почётное наименование ''Сталинградский''. А Ворона стал героем Советского Союза. Найди еще командира штурмового авиаполка, у которого 75 боевых вылетов. Разве, что у Гетмана больше?
В наступлении и окружении армии Паулюса исполнял я обязанности авианаводчика у танкистов на южной клешне окружения. Выдали мне хороший трофейный функваген. Удобный кунг с хорошей радиоаппаратурой на шасси трехтонного грузовика ''Опель-блитц''. Мобильность нам нужна как воздух. Планируемые темпы наступления 40 километров в сутки. А штурмовики должны работать впереди танков в реальном времени.
Старшей радисткой взял, естественно, Ларису. Она за сбитый ''мессер'' стала младшим сержантом. В пару ей Галю Белкину взял. Надо же восстановить справедливость и ей когда-нибудь медаль заработать. Окружим Паулюса, чую, будет такой звездопад, какого еще в советской истории не было. Дали нам еще опытного водителя и автоматчика для охраны. И нам всем автоматы выдали.
Наши войска смяли румын как бумагу, и пошли, пошли, пошли.
Американские ''Шерманы'' довольно плохо себя чувствовали в наших степях — ходовая не та. Вперед вырвались ''тридцатьчетвёрки''. И мы старались не отрываться от командирского танка передовой бригады.
Лучше всех по проходимости были ''сучки'' с ''саранчой'', несмотря на свои узкие гусеницы. Они играли роль бокового охранения острия наступающего клина.
Наши штурмовики. Не только нашего полка — всей нашей воздушной армии, постоянно висели в небе, сменяясь. Я принимал заявки от танкистов и наводил воздушные штабы на цели.
С севера на острие удара мчался такой же функваген, только американский, полученный по ленд-лизу. Он наводил штурмовики и бомберы своей воздушной армии.
У Калача-на-Дону две армады штурмовиков встретились в небе и прошли сквозь строй друг друга. Завораживающее зрелище.
Бойцы на земле грянули дружное ''ура!!!'' и стали кидать в воздух шапки.
Мы сделали это.
Загнали фрицев в котёл.
После того как сомкнулись ''Канны ХХ века'' в полку осталось 11 машин и 10 летчиков.
Штурман полка убыл в госпиталь по ранению. Дурацкому. Пуля влетела в открытую форточку бронекабины.
Полку дали десять дней отдыха. Летчикам. ''Темная сила'' пахала как пчёлки, усиленно восстанавливая машины.
Из последнего боя лично Ворона привел машину, убитую в хлам: половины хвоста как не было и на левом крыле дырка, в которую голова пролазит. На остальное глядеть страшно. Но живой. Заговорённый, чертяка.
Пшеничный не обманул и заменил нам эстонца на карела из Калининской области. Старший политрук Морозов, белобрысы с клочковатыми усами. Произвел приятное впечатление понимающего человека. А там как будет — будем посмотреть, как говорят в Одессе.
Ну, кому отдых, а мне только усиление партийно-политической работы.
Письма писать родственникам погибших летчиков. Нормальные, живые. А то казенная похоронка как-то не отражает подвига павшего. Это я с первого дня в полку взял за правило.
Статьи в дивизионную и армейские газеты готовить. Пару раз, набравшись наглости, отравил заметки в центральную прессу. ''Правда'' неожиданно опубликовала, а вот 'Красная звезда'' проигнорировала выскочку с мест. Там одних только членов Союза советских писателей целый взвод.
Пока шли основные бои, моя жизнь сделала крутой поворот. Сталин отменил институт военных комиссаров в Красной армии. И теперь я автоматически стал заместителем командира полка по политической части.
На установочной беседе в политуправлении фронта спросили меня: не хочу ли я перейти на командную должность. Я ответил ''конечно, хочу'', но только во фронтовой полк. Желательно истребительный, по специальности. С моим-то счетом сбитых! Сказали, ждать. Нас сначала всех переаттестуют на воинские звания с политических.
10 декабря весь полк вылетел на задание, которое было на особом контроле не только у фронта, но и у Ставки. Стрелков не брали. ''Семнадцатый'' некому водит, пока полковой штурман в госпитале.

— Товарищ член военного совета, докладываю: на задание вылетел весь полк. Все десять машин. Повел группу лично командир полка подполковник Ворона. Вернулось семеро. Командир полка отправлен в госпиталь с тяжёлыми ранениями. Двое в санчасти полка надолго, на пару недель. Как минимум. Три машины нуждаются в капитальном ремонте. Остались только ''зеленые'' пилоты. Вести группу некому. Всего один опытный пилот — старший сержант Лопата, у него четырнадцать боевых вылетов, но ведомым. У остальных нет и четырёх.
— А ты там на что, герой, мля, всего Советского Союза? — разорялся в телефонной трубке недовольный голос Хрущёва.
— Мне запрещено летать. Сами знаете. Сами подтверждали запрет.
В ответ отборные матюки.
— Мне насрать на это запрещение. Ты — лётчик! Ты коммунист! Тебя страна для чего учила? Кормила в голодный год от пуза. Слушай приказ, батальонный комиссар — лично поведёшь группу на эту станцию. Там — разведка донесла: три эшелона стоят с горючим для танков Манштейна, что рвутся спасти Паулюса в Сталинграде. Этих эшелонов не должно быть. Ты понял? Что хочешь, делай, а уничтожь эти цистерны. Я лично разрешаю тебе летать. Или тебе письменный приказ нужен? Хорошо. Жди, сейчас У-2 прилетит с приказом. А пока готовь машины к вылету. И помни: не выполнишь это задание, лучше совсем не возвращайся. Никакой Мехлис тебе тогда не поможет.
По аэродрому мела злая позёмка. Облака закрыли небо, но были не так низки, чтобы отменить полёты. Хорошо, немецкие бомбардировщики можно с визитом на аэродром не ожидать.
Крашеные в белое самолеты не были особо заметны, хотя белые маскировочные сети механики не накидывали. Зачем? Скоро снова снимать. Никто не хочет делать лишнюю дурную работу.
Суетились девчонки-оружейницы, заправляя в крылья ленты снарядов для пушек, подвешивая к ''илам'' бомбы и реактивные снаряды. Тяжелая работа для девчат. Но мужиков на нее не дают — в другом месте фронта они нужны. На правом берегу. Паулюса добивать.
Запахло бензином — заправщик приехал.
Собрал оставшихся боеготовых пилотов у печки в большой штабной землянке. Всех нелетающих замов комполка отослал, чтобы не смущали пилотов своими шпалами.
Чаю всем заварил горячего лично оперуполномоченный Особого отдела по полку.
Я пачку ''Казбека'' на общество положил раскрытую.
— Курите, — предложил летчикам-сержантам.
Закурили папиросы с удовольствием. Им — сержантам, — в паёк махорка положена.
М-да… Осталось от полка всего четверо готовых к вылету пилотов. Остальные ранены или сбиты вместе с самолётом на боевом вылете. И четыре боеготовых самолёта плюс наша кустарная переделка на двухместный вариант Ил-2. Не густо. Совсем не густо.
— Отдохнуть вам, ребята, не получится. — Начал я накачку личного состава. — Разве, что часок-полтора покемарить под крылом после обеда. Но, вы же комсомольцы. Вы же наследники Павки Корчагина.
Объяснил боевую задачу.
Довёл особое требование Военного совета фронта.
Возможные последствия того, если мы не выполним это задание. И для фронта и для нас, для каждого лично.
Спросил, какие будут предложения? Потому, как лётчики-штурмовики, они все опытнее меня.
— Не смотрите на мою геройскую звезду, я ее получил как ночной истребитель, и то за таран, — закончил я свою речь.
Мнутся летчики. Молчат.
Тут до меня дошло. Как до жирафы. Моргнул особисту на дверь. Тот понятливый и не злобный. Всё понял правильно. Вышел на мороз курить.
— Я жду от вас предложений, ребятки, как нам выполнить боевую задачу и при этом остаться в живых? Даже мне понятно, что ваша старая тактика не действует. Немцы ее наизусть выучили. Да и машин для нее нужно втрое, как минимум.
— Надо сделать все наоборот, — буркнул старший сержант Лопата. Единственный, кто остался в полку из ''стариков''. И единственный из сидящих передо мной с орденом Красного знамени. — Так как от нас не ждут.
— Поясни, — потребовал я. — Поясни так, чтобы последнему дураку было понятно.
— Обычно мы летим в бой на бреющем. Степь тут как стол. Если и есть складки местности то вглубь, а не вверх. Перед целью поднимаемся на километр, и бомбим с пологого пикирования, потом проходимся обратно эРеСами, потом ещё заход пушечно-пулеметным огнём. Но этот не всегда — от плотности зенитного огня зависит. Надо сделать наоборот. Подойти к станции на бреющем и дать первый залп эресами, как торпедами по кораблю. — До летного училища Лопата служил в морской авиации на торпедоносцах, стрелком. — И только потом выходим вверх, и бомбим на кабрировании, а не пикировании.
— Так никто не делал, — мрачно заметил один из ''желторотиков''. — Это вопреки уставу.
— Так и раньше четырьмя штурмовиками без прикрытия истребителей никто железнодорожные станции не штурмовал, — возразил Лопата.
— Еще Петр Великий писал, что не следует держаться устава яко слепой стенки, — поддержал я Лопату. — Нам и задание дано, вопреки уставу.
— А что? Может, получится, — протянул младший сержант Никитин. — По крайней мере, зенитки, даже счетверенные ''эрликоны'', прицелиться по нам не успеют. А бомбы и эРэСы мы уже сбросим. Фюзеляжи облегчим для маневра. Там цистерны с бензином?
Я кивнул, подтверждая.
— Тогда еще проще. Если с ходу эрэсами попадем, то станцию просто сдует с лица земли. Даже бомбить никого не придётся. Скинем бомбы на обратном пути на линии фронта. Не домой же нам их обратно возить?
Остальные двое ''желторотиков'' молчат. Всё, что они умеют пока делать — это повторять манёвры ведущих. И то хлеб. Когда пришли из училища в полк, не могли и этого.
Хлопнула дверь. В землянку ввалился особист с незнакомым летчиком, похожим из-за небольшого росточка на медведя в меховом лётном одеянии и унтах.
— Кто будет Фрейдсон?
— Я. — Откликаюсь.
— Вам пакет от члена военного совета фронта, — голос у лётчика высокий звонкий, девичий.
Протягивает мне засургученый и прошнурованный пакет.
Вскрываю.
— Требование расписаться на конверте в получении и отдать его обратно, — настаивает курьер.
Выполняю законное требование. Подпись, дата, время карябаю на конверте химическим карандашом. Отдаю конверт обратно.
В пакете четыре бумаги, карта, фото и блокнот.
Первая бумага — приказ по Политуправлению Сталинградского фронта о снятии взыскания с военного комиссара N-ского штурмового авиаполка батальонного комиссара Фрейдсона А. Л. за несанкционированный боевой вылет, вопреки врачебных предписаний. Подпись НачПУ фронта бригадного комиссара Доронина.
Вторая — разрешение заместителю командира N-ского штурмового авиационного полка по политической части батальонному комиссару Фрейдсону А. Л. совершать боевые вылеты в составе полка. Подпись члена военного совета Сталинградского фронта Н. С. Хрущёва.
Третья — приказ командующего Сталинградским фронтом генерал-полковника Ерёменко А.Н. с требованием батальонному комиссару А. Л. Фрейдсону исполнять обязанности командира полка с сегодняшнего дня впредь до особого указания.
Четвёртая — Приказ за сегодняшний день N-скому штурмовому авиаполку всеми наличными силами ликвидировать эшелоны с горючим в ближайшем тылу войск Манштейна, на полустанке у станицы Нижнечирская. Подпись — Ерёменко. Согласовано — Хрущёв.
Карта прилагалась.
Разведданные в блокноте прилагались.
Снимок аэрофотосъемки прилагался.
Не каждый раз так снабжают разведданными. Видно действительно командование фронта припёрло к стенке.
— Передайте Никите Сергеевичу, — гляжу прямо в глаза курьеру, — что мне всё понятно. Приказ будет выполнен.
Медвежонок козыряет и, опустив на глаза очки-консервы, выходит из землянки в начинающуюся пургу.
Особист бегло просмотрел бумаги.
— Что делать будешь, комиссар? — озабочено спрашивает.
Несмотря, что с 30 октября 1942 года я уже не комиссар полка, а всего лишь заместитель командира полка по политической части, замполит, все титулуют меня по-прежнему. Так короче. К тому же я всё ещё ношу политическое звание. Бумаги на переаттестацию поданы в политуправление фронта, но там не торопятся что-то. Ходит глухой слух, что воинские звания будут присваивать нам на один ранг ниже, чем были политические. Так, что, скорее всего, стану я снова капитаном ВВС. Вряд ли майором. Я и батальонным комиссаром-то всего четвёртый месяц хожу. Но есть мреющая впереди возможность стать командиром полка даже в капитанском чине. Есть прецеденты.
— Выполнять приказ. Что же еще? — отвечаю полковому ''молчи-молчу''. — Итак бойцы… Обедать и отдыхать. Через два часа вылет. Инженеру полка подготовить все боеготовые самолёты к вылету. Поварам выдать летчикам по сто пятьдесят грамм копчёной конской колбасы сверх нормы. Калории им понадобятся сегодня.

Два часа прошло быстро. Иду по аэродрому с назначенным мне в полёт воздушным стрелком молчаливым сибиряком Иониным, в полной готовности к вылету. Мандраж пробивает. Даже не предбоевой, адреналиновый. А от осознания того, что летун я пока еще аховый. Не подвести бы мне ребят.
Пурга как началась, так и закончилась. Вновь по аэродрому позёмка метёт.
На стоянке самолетов встретил смущённого старшего техника первой эскадрильи. Техников у нас уже четверной комплект, если считать их к лётчикам.
— Что случилось, Михалыч? — спрашиваю. — Не дай бог, какой самолёт вылететь не сможет. Всю оставшуюся жизнь буду тебя дрючить в извращенной форме.
— Да она сама, товарищ батальонный комиссар, — разводит техник руками. — Я ее и так и эдак, а она не вылазит. Наотрез. Пробовал силой ее вытащить, так она меня и по матушке послала и в лоб кулаком дала. Чёрт, а не девка. Или казачки они все такие?
— А точнее выражаться можешь? — начал я раздражаться.
— Та Лариска ваша залезла в самолет и заявляет, что с вами полетит. А я, что могу сделать? В списках она числится как воздушный стрелок. Право имеет и авторитет. Все же из всех стрелков в полку самолеты подбила только она.
Подошел к самолёту с номером ''17'' на борту. Точно. Сидит в кабине стрелка и улыбается мне. Счастливой такой улыбкой.
— Михалыч, отойди, пожалуйста, у нас тут интимный разговор намечается. Не могу же я перед тобой женщину материть. — Прошу я техника.
— А за что меня материть? — возмущается звонкий голос жены из самолёта.
Михалыч со стрелком отошли, а я забрался на крыло. Как же неудобно лазить в унтах и меховом комбинезоне.
Посмотрел в бездонные синие глаза любимой.
— Зачем ты устроила этот скандал? — спросил с укоризной.
— Лучше поцелуй меня и садись в кабину, — отвечает. — Вылет скоро. Докладываю: к ''илюше'' подвесили две бомбы-сотки, четыре эРеСа и полный боекомплект к пушкам и пулемётам. А у меня это не первый боевой вылет. Вот.
На что-то надо было решаться. Близко никто не подходил, но наши выяснения семейных отношений на самолёте пялился уже весь аэродром.
— Вылезай. Сегодня не твоя очередь помирать, — голос мой дал хрипотцу. — Что за капризы?
— Милый, куда иголка, туда и нитка. Куда ты, туда и я. Я всегда рядом. И не возражай. А стрелок я отличный, сам знаешь. Даже сбитый ''мессер'' есть. — Говорит серьёзно, без кокетства.
— Лара, сегодня особое задание. Мы в огонь идём. Можем все не вернуться.
Девушка улыбнулась, сводя меня этой улыбкой с ума. И выдала.
— В сказках любящие друг друга по настоящему умирают в один и тот же день. Я или погибну вместе с тобой или просто тихо скончаюсь в тот же день на аэродроме от тоски. Без тебя мне жизни нет.
Подбежал Михалыч.
— Комиссар, закругляйся и прогревай мотор, а то звено без тебя улетит. Лопата так сказал.
— Ну, бог с тобой, Золотая рыбка, — полез я в кабину.
Включил движок на прогрев. Серебристый круг пропеллера стал прозрачным.
Лариса перегнулась через бронеспинку, и, перекрикивая рев двигателя, потребовала.
— Поцелуй меня, Арик, потом будет некогда.
Поцеловались. Захотелось схватить ее в охапку закружить, повалить на койку и не вылезать оттуда суток двое. А надо лететь к фрицам в тыл.
Зеленая ракета. Пора.
Первым взлетает звено Лопаты.
Я за ними. Я замыкающий, потому как стрелок с пулемётом на заднюю полусферу только у меня. У них у всех одноместные штурмовики.
Выстроились ромбом, как звёзды на петлицах у генерала-армии, и полетали на запад штурмовать эту проклятую железнодорожную станцию, обходя сам Сталинград, вернее его руины, с юга.
Мотор ровно гудел. Лариса счастливо и весело за моей спиной пела.

Груша, груша, грушенька,
Зеленая грушенька.
Там сидела парочка
Паренёк да бабочка.
Гуляй, гуляй, бабочка, пока волюшка твоя.
Муж со службицы придёт, волочайкой назовёт…
Волочайка, волочайка, чужемужняя жена,
Чужемужняя жена, с кем три года прожила?
С кем именье пропила?

Приказ мы не выполнили.
Не смогли.
Разве, что дырок наловили на плоскостях.
Эшелоны на станции сильно оборонялись зенитной артиллерией. Было там этих стволов натыкано как бы не втрое от обычного.
Так эти гадские эшелоны и стоят невредимыми. А вокруг станции обломки шести ''илов'' наших предшественников.
Эресами мы промахнулись. Влепили их в землю слишком близко. От нас близко, а от цистерн далеко. Не рассчитали. Не тренировались так стрелять.
Бомбы тоже ушли в сторону. Всё же бомбить на кабрировании никто из нас не умел. А бомбы, как оказалось, совсем по-другому летят, нежели бросать их с пикирования. По совсем другой траектории. Перелетели наши бомбы станцию. В степи рванули. Лишь несколько грузовиков, что за бензином приехали, зацепило.
Делать второй заход — из пулеметов-пушек популять — всех гарантированно тут и положить, а задание так и не выполнить. Это ещё истребители немецкие не прилетели, а то, что их вызвали по наши души — как пить дать. Вопрос времени.
— Лопата, веди ребят домой. Нас не жди, — приказал ведущему звена.
— Комиссар… — захрипела рация, но я был непреклонен.
— Лопата, я кому сказал: уводи домой ''желторотиков''. Это приказ!
А сам развернул ''ил'' обратно к невредимой станции.
— Ваня, сохрани полк, — добавил я ему пожелание вдогон. — Теперь ты старший.
Я вдруг ясно разом вспомнил: кто я такой. Всего лишь обычный инженер и зовут меня Юра. В честь Юрия Гагарина — первого космонавта Земли. Давно уже я на пенсии. Очень мирный человек. Даже в армии служить не довелось. Институт, аспирантура…
Мне исполнилось 70 лет без года, когда я шел в Москве по Тверской улице в рядах ''Бессмертного полка'' в День Победы. Нес в руках сдвоенный портрет отца и матери. Ветеранов войны. Сапёров-штурмовиков.
Рядом шли мои взрослые внуки. Сын не смог — был в заграничной командировке.
Старший внук нёс на плечах мою правнучку, очень гордившейся своей георгиевской ленточкой. Она по малолетству никак не могла понять: почему такую красоту нельзя вплетать ей в косички.
Жара в этом мае была аномальная, и мне стало плохо. Я упал на горячий асфальт, и кто-то мне совал под язык мятную таблетку валидола.
И настала темнота.
Потом вместо яркого солнца на синем небе тусклая лампочка под белёным потолком и хожалочка Соня меня, точнее Фрейдсона, обмывает в госпитальном морге в новогоднюю ночь 1942 года.
И целый год я прожил тут как Ариэль Фрейдсон.
Хорошо прожил.
Как человек.
Как советский человек.
— Лара, ты там как? — спросил я своего воздушного стрелка в переговорное устройство.
— Арик, я умираю, — ответила жена срывающимся голосом. — Вези меня быстрее туда, где мне будет хорошо.
Оглянулся через бронеспинку. Лариса упала на пулемет, обняв его как родного. Шлемофон на голове уполовинен, срезан как бритвой. Голова и плечо обильно залиты кровью. Из мехового комбинезона со спины торчат клочья выходных отверстий от пуль.
— Потерпи, любимая, немного. Скоро нам будет очень хорошо. Клянусь своим еврейским счастьем.
— Я люблю тебя, — раздалось в переговорном устройстве на пределе слышимости.
— А уж как я тебя люблю, девочка.
Я опустил нос штурмовика и прибавил газу.
Подо мной три нитки железной дороги на станции посередине заснеженной донской степи. На всех трех стоят целёхонькие эшелоны с большими цистернами — бензин для танков Манштейна и Гота. Мои ''желторотики'' промазали. Да и я промазал. Кто я, как штурмовик? Тот же ''желторотик''. Второй боевой вылет.
Скорость в пикировании резко увеличилась. Зенитки снизу как побесились. От плоскостей самолёта остались одни дыры. Бронекапсула еще держится, хотя пули и осколки бьют по ней как оркестр ударных инструментов тяжёлого рока. А у Ларки брони нет.
А у меня больше нет эРэСов.
Бомб тоже нет.
Снарядов к пушкам нет.
А пулеметные пульки винтовочного калибра толстый металл железнодорожных цистерн не пробивают.
Я был на удивление спокоен. Только Лариску стало до слёз жалко, но с такими ранами не живут. К тому же я твердо знал, что Победу мы с ней хоть на день, да приблизим. Именно сейчас, в этом пике влетая в ''Бессмертный полк''.
Выбранная мной в качестве цели цистерна из среднего эшелона быстро увеличивалась визуально в размерах, пока не заслонила все окружающее пространство.
И я торжествующе закричал.
— Врёшь! Победа будет за нами!

Послесловие

Имя батальонного комиссара Ариэля Львовича Фрейдсона навечно зачислено в списки первой эскадрильи N-ского Сталинградского Краснознаменного, ордена Александра Невского штурмового авиационного полка, который в настоящее время летает на реактивных штурмовиках Су-25. На ежедневной вечерней поверке его имя зачитывают первым.
В Обдорском районе города Салехарда средняя школа носит имя Героя Советского Союза Ариэля Фрейдсона. До самой своей смерти в 1994 году директорствовал в этой школе Вадим Ариэльевич Фрейдсон. Преподавал историю. Школа получила свое почётное наименование к ХХ-летию Победы, когда Вадим еще учился в Московском государственном педагогическом институте им. Ленина. Перед школой стоит бронзовый бюст геройского летчика.
Мария Засипаторовна Фрейдсон всю жизнь проработала кладовщицей в закотконторе Обдорска. Дважды избиралась депутатом городского совета депутатов трудящихся Салехарда. Умерла в 1969 году.
Елизавета Маркеловна Татарникова в конце ноября 1942 года родила мальчика, назвали Вадимом. Районный суд по свидетельским показаниям признал мальчика сыном Ариэля Фрейдсона и ему выплачивали за погибшего отца приличную пенсию. Умерла в 1992 году.
Внуки Ариэля Фрейдсона после смерти бабушки Лизы эмигрировали в Израиль. При репатриации им очень помогла Золотая звезда деда. Израильтяне с пиететом относятся к любому ордену любой страны, если тот получен за борьбу с гитлеровским нацизмом. Вадим Ариэльевич, после того как жена и дети увезли уже его внуков на Землю обетованную, тихо угас за полтора года в одиночестве в родовом доме.
Недалеко от станицы Нижнечирская на федеральной трассе напротив заправочной станции ''Шелл'' и закусочной ''Макдональдс'' стоит гранитная стела посвященная подвигу летчика Героя Советского Союза батальонного комиссара Ариэля Львовича Фрейдсона и воздушного стрелка младшего сержанта Ларисы Акимовны Завьяловой. Их огненному тарану, свершенному 10 декабря 1942 года, не давшему танкам Манштейна и Гота прорваться к окруженной армии Паулюса.
Лариса Завьялова в списки полка не зачислена и даже ничем не награждена посмертно за свой последний подвиг с Ариэлем Фрейдсоном. Она просто любила его и шла за ним безоглядно туда, куда он ее вел. Даже в огонь.
Ариэль и Лариса жили вместе совсем недолго, но счастливо и умерли в один и тот же день, один и тот же час, одну и ту же минуту.
Памятную стелу поставили в 1952 году летчики штурмового полка, в котором А. Л. Фрейдсон зачислен в списки навечно, когда еще федеральной трассы там и в помине не было. Инициатор постановки памятника Герой Советского Союза подполковник авиации Лопата Иван Игнатьевич. Деньги собирали на памятник не только лётчики, но и жители станицы. В основном дальние родственники Завьяловой. Сложилась традиция, что девушки из станицы, выходящие замуж, в день свадьбы возлагают к этой стеле цветы. На счастье.
Елена Костикова служила в Лефортовском госпитале до самого конца войны и демобилизовалась майором медицинской службы. Посвятила себя целиком ожоговому центру Института скорой помощи им. Склифосовского. Доктор медицинский наук. Лауреат премии Правительства РСФСР. Однажды в отпуск, путешествуя на автомобиле к Черному морю, она на полдороге остановилась заправиться бензином. Прочитала надпись на гранитной стеле и долго плакала. Замуж она так и не вышла. Детей не завела.
Соня Островская погибла под бомбежкой санитарного поезда в марте 1942 года на Калининском фронте.

Москва, 10 января 2016 — 18 июля 2018.